Путь домой - Гавриэль Савит
Неистово шипя, три из оставшихся сестер развернулись и помчались мимо Блюмы к Ребе. Выпущенные когти, шерсть дыбом, хвост трубой.
И тут Ребе снова заговорил:
И на глазах у Блюмы три нападавшие кошки словно растворились в прыжке и с диким мявом исчезли. Две последние лилины замерли, их расширенные глаза горели злобой и страхом.
А Рохл не останавливалась. Вот она выбежала на широкий перекресток, повернула и понеслась дальше.
Нельзя дать ей убежать!
Из последних сил Блюма рванулась вперед, мимо оцепеневших лилии, к перекрестку. Впереди летела, неслась внучка Ребе, и окна по обе стороны улицы ярко освещали дорогу.
— Стой! — закричала ей велел Блюма. — Подожди!
Но внучка Ребе все бежала.
У следующего поворота Блюма почти догнала ее. Это была узкая улочка, даже и не улочка, так, проулок, и тут было куда темнее. Блюма заморгала, чтобы глаза привыкли к полумраку. Что там?
Теперь Ребе был далеко позади, и она изумилась, когда снова услышала его голос — он словно доносился из каждой двери в Жабинске.
Голос негромко прошелестел:
Блюма остановилась.
Словно силой этих слов все вокруг переменилось. Блюма по-прежнему видела, где тьма, но тьма уже не скрывала от нее происходящее.
Она увидела, как по узкой дороге быстро приближается кучка танцующих хасидов, а в такт танцу — в самом центре круга — хлопает в ладоши знакомая жуткая фигура.
По улице шла Смерть.
Смерть пела и пела мелодию без слов, и все же Блюме казалось, что она слышит одно-единственное слово — словно тень мелодии, летящей по проулку:
— Блюююююмаааа…
В пальцах что-то дернулось.
Блюма поглядела: ложка. Она все еще держит в руках ложку.
И ложка, пустая ложка сама по себе начала вращаться вокруг собственной оси.
У Блюмы в глазах все поплыло, дыхание прервалось; сердце колотилось все сильнее. Невероятная тяжесть давила на грудь, голова от страха отказывалась думать.
Она приближается.
Темная сила приближается.
А Рохл бежит прямо ей навстречу.
В ушах у Блюмы звучал голос Лилит: «Она станет одной из сестер — так или этак».
Что же я делаю? Из-за меня зта девочка попадет прямо в лапы Смерти.
— Рохл!
Внучка Ребе обернулась. В морозном воздухе ясно было видно облачко пара от ее дыхания.
Как спасти Рохл? Где им укрыться?
— Кто ты? — испуганно спросила Рохл.
— Сама не знаю, — покачала головой Блюма. — Но это неважно.
Смерть уже совсем рядом — нет времени объяснять.
И тут в голове у Блюмы всплыли слова субботнего песнопения, звучавшие в синагоге, когда свиток Торы укладывали обратно в ковчег: «Она — древо жизни для тех, кто ей привержен…»
— Синагога! Бежим!
*
— Быстрее, парень! Быстрее! — подгонял Маммон.
Йегуда-Лейб послушно прибавил ходу. Два ногтя на правой руке никак не обломятся. Зато левая целиком свободна.
Вот только времени остается все меньше.
Когда они добрались до перекрестка, невыносимо яркая молния разорвала небо, и они увидели его — совсем рядом, рукой подать.
Ребе.
Это был Ребе!
— Стой! — прохрипел Маммон. — Стой! Стой! Стой!
Йегуда-Лейб попытался остановить коляску, развернув ее поперек спуска; он скользил и скользил, упирался ногами в булыжную мостовую, а когда ухватился левой, свободной рукой за коляску, с радостью почувствовал, что хрупкий ноготь на правом мизинце тоже сломался.
Остался всего один!
— Слушай внимательно, — приказал Маммон. — Мы должны подойти к нему не спеша, чинно, как будто просто выбрались подышать свежим ночным воздухом и случайно на него наткнулись.
Йегуда-Лейб не представлял, кому бы пришло в голову дышать свежим воздухом в такую погоду, ну да какая разница. Бутылочка с огоньком его отца была тут, в кармане пальто, такая теплая на ощупь.
Нужно оторвать последний ноготь во что бы то ни стало, прямо сейчас.
— И не смей рта открывать, — продолжал Маммон, — ни при каких обстоятельствах. Даже если он тебя спросит. Даже если я тебя спрошу. Понял?
— Понял, — кивнул Йегуда-Лейб, почти не прислушиваясь к словам демона.
Сейчас — или никогда!
— Отлично. Поехали.
Похоже, что никогда.
Но другого шанса не будет.
— Сейчас, — сказал Йегуд а-Лейб. — уже едем.
Он развернул коляску к подножию холма и с размаху саданул освободившейся левой рукой по правой — раз, другой, третий.
— Что ты делаешь? — забеспокоился Маммон; его тонкий голосок стал еще пронзительней.
Последний ноготь, так долго не желавший уступать. наконец обломился. Йегуда-Лейб больше не чувствовал ужасной тяжести коляски.
Свободен!
Он рывком оттолкнул коляску, и Маммон в панике и ярости заорал, когда подскакивая на булыжниках, она покатилась в сугроб.
Нельзя терять ни минуты.
Йегуда-Лейб стащил рукавицы и сунул их в карман.
Тепло отцовского огонька растеклось по всему телу. Он все еще тут.
Йегуда-Лейб осторожно вытащил стеклянную бутылочку, озарившую снежную ночь, прижал ее к груди и тихо всхлипнул.
Он должен добраться до Ребе.
*
Ребе, тяжело дыша стоял посреди дороги.
И справа и слева очаги и лампы постепенно тускнели. В воздухе стоял запах догорающих свечей.
Творилось что-то странное, а что — Ребе не мог понять. Вот пройдет свадьба, и все уляжется, надо будет расспросить знакомых служителей и вестников. Выяснить, в чем тут дето.
Впрочем, сейчас все, кажется, наладилось: повылезавшие мертвяки изгнаны или сами убрались, внучку больше никто не преследует, в синагоге она будет в безопасности. Не то чтобы не о чем беспокоиться этой ночью, но, пожалуй, уже можно вернуться домой, в теплую комнату.
Нет, что-то все же происходит. Что-то непонятное.
Даже ветер ведет себя странно: то завьется тугой спиралью, притихнет, затаится, то зашипит, хлестнет, как кнутом, резанет по глазам.
Словно с чем-то борется.
Словно чего-то боится.
Что знает ветер, чего не знает Ребе?
Ребе со вздохом обернулся. Давно ему не приходилось прилагать столько усилий за одну ночь, а ведь он уже немолод. Спотыкаясь, Ребе медленно двинулся домой. Ему и вправду нужно отдохнуть.
Снег валил все сильнее, хлопья становились все крупнее, все гуще. Очертания домов по обе стороны дороги сделались почти неразличимы. Поэтому Ребе, еще ничего не видя, услышал за собой ритмичный топот ног, хлопающие в такт ладони и одинокий голос, неуверенно тянущий тоскливую мелодию.
Ребе эту мелодию откуда-то знал, да только не мог сообразить откуда.
Он обернулся и всмотрелся в снежную пелену.
— Эй?
Сквозь плотную белую завесу он разглядел неясные очертания: несколько человек брели, клубились, танцевали под хлопки костлявых ладоней.
И в центре кружка был некто. В снежной дымке Ребе никак не мог его разглядеть.
— Эй? —
