(Не)чистый Минск - Катя Глинистая

— Ну да, лебедь. — Ошарашенный таким внезапным интересом, Макс осторожно высвободил ладонь. — Мальчик с лебедем. Мы его с пацанами называем «писающий мальчик», ну, будто в Брюсселе. А ты была где-то, кроме Минска? Ну, раньше? До того, как... — он запнулся. Вопрос снова не складывался. Вдруг новая знакомая обидится, а то и хуже — разозлится? Вон какая холодная! Еще драться придется, а она девчонка, к тому же мертвая.

— Я была в Петербурге. До того, как ушла. Пожалуйста, расскажи все-все про фонтан! Какая в нем вода? Она правда летит в самое небо, и ангелы начинают петь, являя радугу?

— Какое небо и ангелы, ты чего? — засмеялся Макс.

— Фонтан как фонтан. Хочешь, мы вместе пойдем на него посмотрим? Я скажу своим, что мне скучно и ребята в приставку позвали играть. Там долго идти, конечно, но я тебя отведу.

— Я его не увижу, — помрачнела Юлианна.

— Чего? Меня же ты видишь.

— За пределами Дома я все вижу так, как оно было до моего ухода. Я могу даже вернуться в свою комнату и поглядеть на вещицы. Хотя уже знаю, что дом разрушили, а потом построили заново.

Юлианна замолчала. Ее фигурка застыла на скамейке и даже как-то слилась с серостью осеннего кладбища и мрамором окружающих надгробий. Молчание длилось несколько минут, Макс уже начал переживать, что еще немного — и его юная прапрабабушка исчезнет, растворится в эфире или куда там они уходят после Дедов. В кармане пискнул смартфон. «Небось Глеб пишет, спрашивает, сколько я еще буду торчать тут», — решение проблемы появилось само собой. Как он забыл про телефон! А еще ребенок двадцать первого века, называется.

— Ты увидишь фонтан сама. Я не умею рассказывать, у меня «тройка» по литературе. — Улыбка заговорщика озарила лицо Макса.

Он положил смартфон, с которым явно следовало обращаться чуть бережнее, чем это происходило на самом деле, возле Юлианны. На экране отображалась галерея фото и видео.

— Смотри. — Макс запустил один из роликов, который его мама сняла на первое сентября, когда они возвращались домой со школьной линейки.

На видео невысокий мальчик в темно-синем костюме-тройке с набитым сахарной ватой ртом рассуждал о грядущем учебном годе. Но Юлианна смотрела не на Макса (а на экране был именно он), бессовестно облизывающего пальцы от липкой ваты. Ее взгляд притягивало сказочное сооружение на фоне. Скульптура мальчика, который обнимал за шею лебедя, была совершенной. Из клюва вырывался поток воды, он стремился ввысь и разлетался сотнями — нет, миллиардами прозрачных капель.

Они сплетались вокруг фигур мальчиков, живого и каменного, и будто так и оставались висеть в воздухе, удерживаемые добрым колдовством. На бортике фонтана сидели совсем как настоящие лягушки и тоже журчали струйками воды. Юлианне казалось, что она чувствует легкий запах тины и озона, как после майских гроз, и бабушкиных духов с ландышами, и даже свой смех.

— О, Макс! Это так прекрасно! Ты и есть ангел! — Макса будто окунули в прорубь в разгар февраля: Юлианна повисла у него на шее, сжав в объятиях.

— Можно у тебя кое-что спросить? — Он осторожно освободился от девчачьих нежностей.

— Конечно! Что угодно!

— Как ты умерла? — Вопрос тягучей паутиной застыл между ними.

— Что я чувствовала? Или что случилось? Твоя Родня не говорила никогда обо мне? — Глаза Юлианны погрустнели.

— Ну... Все. Нет. Просто скажи, что случилось. Ты заболела?

— Мы не говорим об этом. Даже друг с другом. Это очень неприлично. И страшно... — прошептала она.

— Но тебе я расскажу.

Теперь он сам взял ее за руку, и, на секунду поморщившись от холода, только сильнее сжал ладонь.

Юлианна вздохнула:

— Это случилось в последний день весны, в тысяча восемьсот тридцать пятом году. Мы с бабушкой пошли на ярмарку выбирать мне шляпку. Я хотела с такими голубыми лентами, как у моей мамы. Мама ушла за год до этого, и я очень грустила по ней…

— Но сейчас же вы вместе с мамой, да?

— Не перебивай! — Юлианна чуть оскалилась, но сразу выдохнула. — Так вот. Мы пришли на ярмарку, я зашла в ряды, и, понимаешь, там был погреб. Мне почему-то думалось, что там они будут хранить самый лучший товар — из Парижа, а может, вообще из Индии. И я спустилась. И все так быстро... Наверное, я плохо помню, потому что было очень много дыма, и я дышала им и потом видела всякое, чего не было на самом деле. Я сразу не поняла, что случилось, но было очень страшно, душно и жарко. И из-за стеллажей я никак не могла найти лестницу, чтобы вылезти наверх. Потом уже наверху было пламя, все сгорело, даже дома сгорели. Это было там, где ты сейчас живешь.

Она ласково улыбнулась:

— Не переживай, я правда не помню почти ничего. Только кашель. Он теперь всегда со мной. И это не так страшно, как сгореть заживо. Хватит о грустном. Пойдем к Родне!

Макс поднялся со скамейки и собирался было обойти старую надгробную плиту, как услышал легкий хруст гравия под чьими-то ногами. К их убежищу под кряжистым кленом приближались люди: суетливый мужчина средних лет, несший под мышкой пухлую папку, набитую до отказа бумагами, и молодая пара в модных бежевых плащах. Они о чем-то довольно громко говорили, однако разобрать слова было невозможно.

— Это французский! Они говорят на французском! Тот ученый нашел его Родню! — горячий шепот Юлианны раздался над самым ухом, но самой девочки уже нигде не было видно.

Макс дернул плечом и поспешил отойти подальше от могилы. Пора было возвращаться к семейному склепу. Среди старых кустов, плит и крестов он чуть было не пропустил нужный поворот.

— Юлианна? — позвал он, как только стал виден их семейный склеп в окружении других могил. Ответа не было. Только где-то вдали послышался серебряный девичий смех вперемешку с басовитым мужским.

— Макс! Ну где ты бродишь? Искал Наполеона? Смотри, кто пришел к нам! — Мама уже собирала грязные тарелки в пакеты, не забывая перед упаковкой поливать их водой из пластиковой бутылки. Рядом, на самом краю гранитной плиты, сидела тетя и гладила огромного дымчато-серого кота, свернувшегося клубком у нее на коленях. — Правда, красавец? — Макс протянул коту раскрытую ладонь. Тот осторожно понюхал