Размышления русского боксёра в токийской академии Тамагава, 7 - Семён Афанасьев

случайно сломать ногу. Там непреднамеренно либо?‥

— Конечно специально! — фыркает красноволосая голограмма, нисколько не заботясь о том, что сам китаец исподлобья смотрит со своей кровати. — Носороги всё же японцы. Опять же, они частично относятся к армии — с национальным самосознанием у них всё более чем благополучно. Так, стоп! — без перехода выдаёт одноклассница. — Замри!

— Замер. Сижу на кровати.

— Чувствуешь одышку?

— Э-э-э, местами. Что за проблема?! Пора волноваться?!

— Не-а, наоборот всё по плану. Рефлексы работают. — Она поворачивается, видимо, к остальным и говорит уже им. — Норма с ним всё!

— Что с моим дыханием? Пока ты не сказала, не обращал внимания; а теперь чувствую.

— Ты сейчас на полную дышать не можешь — чтобы не было боли в грудине. Рефлекторно сдерживаешь вдох. Получается, производительность лёгких понижена почти на тридцать процентов.

— А-а-а. Интересно, как теперь с этим нырять и на турнир заявляться, — говорю то, что первым приходит в голову.

— Никак. Хотя, насчёт нырять ты и без меня решишь, — она почему-то вопросительно впивается мне в переносицу, словно ожидает ответа. — Да?

— Компрессор с системой фильтров, — пожимаю плечами. — Компьютеры на каждом шагу. Сеть тоже есть. Пересчитаем нужный процент кислорода в дыхательной смеси и просто повысим его на нужную величину, когда будем забивать баллоны.

— Гхм, хитро, — констатирует она со вздохом.

— Моноласт брать не буду, возьму разножки. Буду изображать головастика — чтобы грудь не шевелилась при "волне". Но вот как на турнир идти, пока не представляю.

— Нано гель.

Видя непонимание на моём лице, она добавляет:

— Я сейчас не могу подробно, — голограмма без стеснения тычет пальцем в сторону моего соседа по палате. — Но если я хоть что-то понимаю в жизни, то вопрос с твоей терапией решится буквально в ближайшее время. Просто подожди.

— Почему так думаешь?

— Таблетка. Она же числится в реестре ещё в одной организации, — вроде как поясняет красноволосая.

Хотя на самом деле ничего и непонятно.

— Ладно. Сделаю вид, что понял.

— Буду набирать тебя раз в два часа. По идее, тебя вечером уже забрать можно будет.

— Как мать и Ю? Ты что-то знаешь?

— С ними Рисако — императорская клиника, всё такое. У неё там хоть абонементное обслуживание заранее оформлено и вход без ограничений.

— А что, туда сейчас вход ограничили?

— Вторые сутки как, минимум посторонних. Но заключенных ранее контрактов не касается.

— Так что оттуда слышно? — так неохота повторять о матери и сестре, особенно при соседе по палате.

— Рисако на связь выходила два раза, ей на другой этаж нужно ходить, чтобы позвонить.

— Здоровье их как?

— Сотрясения, — пожимает плечами Цубаса. — Навскидку — неприятно, но уже не сильно опасно. Кровоизлияний в мозг не было. С Ю ведутся какие-то следственные действия. Хотя, почему "какие-то". Как раз понятно, какие… С твоей матерью норм.

— Там сейчас целый крестный ход, — в поле зрения камеры добавляется Рейко.

— В смысле?

— Из сочувствующих соотечественников. В саму клинику поток желающих, имею в виду. Под забором и под входом народу, словно в метро в час пик.

— Откуда? Кто такие?

— А Вака запилила ролик, который сейчас везде крутят. Так чего только не предлагают; от донорства органов до сиделок.

— Последнее может быть актуальным? — вылетает у меня машинально.

— В Императорской клинике с младшим медицинским персоналом всё в порядке, — уверенно качает головой Кимишима. — Там помощь либо руководители не актуальны. Опять же, Рисако…

— Если что-то будет нужно, она позвонит, — подхватывает актриса.

— Ладно, давай. Связь через два часа, — Цубаса отключается.

* * *

— Не шуми. Мешаешь.

— Надавать бы тебе сейчас по ушам, — белобрысый лаовай покачал в воздухе ногой, сидя на кровати.

— Попробуй, — спокойно ответил Хао.

Наверняка здесь должны быть установлены камеры. То, что их не видно, может ничего не значить.

Если блондин и правда полезет драться, уж в полицейском-то госпитале их должны как-то растащить.

И зачем их поместили в одну палату?

С другой стороны, китаец не обольщался насчёт своей способности сейчас себя защитить эффективно, поскольку на одной ноге с этим пацаном можно было и не справиться.

— Эхх. Доброта наша — враг наш, — вздохнул тем временем лаовай, не двигаясь с кровати. — Ладно, хрен с тобой. Живи. Только руки пачкать.

— Не нужно делать мне одолжений, — огрызнулся хань. — Я тебе ничем не обязан и ничего не должен.

— Ты находишься на моей земле. Ты и такие как ты, будучи вооруженными, напали на мою мать и сестру. Я был там и видел всё своими глазами.

Хао промолчал.

— И знаешь, незнакомец с противоположной стороны моря, ты кое-чего не понимаешь. — Продолжил, заводясь, европеец. — Долги — штука такая. Ты в них можешь залезть случайно и по тупости, а потом расплачиваться всю свою оставшуюся жизнь. Долгую или не очень. На сумме долга личная тупость положительно обычно не сказывается!

— Если бы мы были вооружены, я бы здесь с тобой не встретился, — не удержался низовой сотрудник восьмёрки. — Мы бы там вам тупо устроили кровавую баню. И кое-кто бы допрыгался, а не здесь сейчас гоголя праздновал.

— Щиты, палки, разрядники ты за оружие не считаешь? Защиту, экипировку вашу? Шокеры?

— Нет. Это не оружие. По-китайски совсем другое слово. Тем, что ты перечислил, убить нельзя. Твоя мать и сестра — случайные жертвы обстоятельств. Не больше и не меньше.

Если честно, ему и самому не особо понравилось, как один из высоких чинов обошёлся по ходу событий с двумя японками.

Хао ещё тогда, в пылу заварухи, подумал: нормальный слуга закона так себя вести не должен. Бы.

Но вертикаль подчинения существует не затем, чтобы в ней сомневаться. Особенно в такие моменты, как в тот момент, на улице. Тем более что лично для него всё закончилось относительно спокойно (в отличие от одного погибшего и того самого старшего инспектора Вана — которого японцы упекли в тюрьму).

— Ладно. Что с идиотов взять, — ни к кому не обращаясь, проворчал лаовай. — Тем более с тупых садистов. Бог вам судья. Все сдохнете, как собаки…

— Я всегда честно выполнял свой долг, — багровея, процедил