Железо - Андрей Но
Гвардейцы выглядели крупнее мохнатых бизонов, необъятную шкуру которых Венчура видел на прилавке как-то раз. Громко лязгнув доспехами, они шагнули к нему еще ближе, и парень сердито ткнул железный прут в ладонь подошедшего Глогода.
Увалень даже не стал дожидаться, пока Голос Отца начнет отбивать ритм. Он яростно замахал руками и забарахтал ногами, будто его ужалил скорпион. Прут врезал по рудной глыбе с такой силой, что вместе с искрами выстрелил сноп черных крошек.
— Вот это да-а-а!.. Вот это… Да!.. — кричал пораженный Матаньян-Юло. — Какое богатство духа, какая чистота и сила… В таком неприметном мальчишке… Кто мог подумать, святые кости, что он творит… А-а-а!..
Глогод рвал и метал, и чуть ли уже не падал от головокружения. И таки упал. Но тут же закрутился волчком, будто его живым бросили на Прощающие Холмы, и его тело облепили муравьи. Неуклюже брыкаясь и барахтаясь, он с третьей попытки поднялся и, не забывая бить себя в голени и лоб костяшками пальцев, зарядил что было сил по мощам. В этот раз отвалился целый кусок. Удары в чугунный гонг стали исступленнее. Матаньян-Юло уже в открытую стенал, не сдерживая эмоций при виде прыти и напора Глогода.
— Святые кости, что же он творит!..
Люди на уступах поначалу не были толком вовлечены в это зрелище — все еще не могли оправиться от досады за Венчуру, — но драма, которую ломал Матаньян-Юло, понемногу брала свое. Неровные выкрики и оклики побежали по зрительским рядам. Увалень старался, как мог, чуть ли не лез из кожи, и это заражало. Кто-то давился от смеха над ним, но в шумихе могло померещиться, что это кто-то попросту задыхается от восторга.
Наконец, Глогод упал без сил. Жрецы подоспели к нему, осторожно помогли опереться на свои узкие плечи и сопроводили его до скамьи к остальным ставленникам. Говорящий с Отцом воззвал к вниманию.
— Не мне судить. Но разве что дети на руках матерей со мной не согласятся, что этот удивительный юноша Глогод своей отдачей превзошел всех остальных. Подумать страшно, — Матаньян-Юло неверяще прикрыл рот ладошкой, — Подумать страшно!.. С какой же отдачей он вложится душой во вспоможение старым, почтенным и признанным героям!.. Но давайте же узнаем, что скажет Отец!..
Пара высших жрецов в звенящих ожерельях подошли к глыбе руды и стали колотить по ней болванками. Откололось еще несколько кусков — их подобрали. Матаньян-Юло в железном обруче на лбу встал на колени.
— Что отличает нас, сыновей Отца — царей природы — от камня, дерева и глупой птицы? Мысль! Мысль — это искра. Что может ее высечь? Железо. Его природа божественна. Воспоминания… Надежды… Сомнения… Желания… Все это словно железо стучит в нашей голове друг о друга, высекая новые идеи и решения. Глогод, Котори и другие сегодняшней ночью вложили свою мысль и намерения в искру, которую впитали Железные Мощи. Теперь же мы желаем услышать их ответ. Готовы ли вы его услышать?
— Готовы!.. — вяло пробежалось по рядам.
— Я не слышу, — вскричал Говорящий с Отцом.
— Готовы!.. Готовы!..
— Заткни плоть!.. Дай услышать тебя, Отец!..
— Готовы!..
Матаньян-Юло сосредоточенно зажмурился. Жрецы стали медленно охаживать его вокруг и лупить болванками по куску отвалившейся руды в своей ладони так, чтобы искры высекались и летели точно в голову Говорящему с Отцом. Тот вздрагивал от громких слов Отца у своего уха, но не разжимал век. Наконец, когда его лицо достаточно осыпало снопом искр, он распахнул глаза и поднялся с колен. Люди на уступах напряженно ждали его ответа.
— Глогод, сын Олда! — взревел Говорящий с Отцом. Посланники Зари взвыли, а жрецы метнули в костры горсть какого-то порошка, и пламя взмыло красными, шипящими столбами. — Отец сказал — Глогод! Вот он, наш новый советник по перераспределению имущества!..
Глогод подорвался со скамьи и засеменил обратно к мощам. Венчура проводил его неприязненным взглядом. Блулькара, что сидела рядом, тоже выглядела огорошенной — она, как и зрители на уступах, явно рассчитывала на какой-то другой исход. Котори вообще было не до этого — он все охал и потирал заклинившую поясницу ладонью.
— Сколько рубежей мудрости на твоем плече, Глогод, сын Олда? — доброжелательно поинтересовался Матаньян-Юло у увальня.
На лбу Глогода нарисовались складки. Он вытянул две пятерни, сжал пальцы и снова разжал, но в этот раз только одну пятерню.
— Пятнадцать рубежей, — потрясенно заорал Говорящий с Отцом. — Отец выбрал тебя. Что ты на это скажешь? Готов ли ты взять на себя эту ответственность⁈
Увалень снова задумался, явно что-то старательно вспоминая. Венчуре издалека показалось, как Говорящий с Отцом незаметно шевелит губами, будто что-то шепча.
— Готов ли ты⁈ — снова заорал он.
— Готов!
— Готов ли ты⁈ Или Отец в тебе ошибся?
— Отец не может ошибаться! — завизжал Глогод. — Отец всегда прав! Я буду жить ради него и его сыновей!
Жрецы застучали себя по голеням и лбу.
— Каково будет твое первое распоряжение, Глогод, советник по перераспределению имуществом?
— Накормить всех! — прореготал увалень, выпучив от натуги глаза. Матаньян-Юло захлопал в ладоши, и зрители заметно оживились.
На парадном склоне тут же показалась вместительная, обрамленная факелами повозка, с запряженными в нее лошадьми. В ней сидела пара воинов, а позади них высились два огромных чана.
— Все услышали указ нашего нового советника, — прокричал Матаньян-Юло. — Все сюда! Всем хватит!
Люди стали спрыгивать с уступов, и судя по истошным воплям, в этот раз кто-то действительно что-то себе сломал, упав на шеи стоявшим ниже. Лошади встали чуть поодаль от мощей и помоста с высшими жрецами, возчики сбросили плетеные крышки с чанов. Сильно запахло кукурузной кашей.
Венчура тоже был голоден, как и все остальные, но даже будь он сейчас в этой толпе, а не на скамье ставленников, то все равно бы предпочел сохранять свое достоинство. Со смесью грусти и презрения он наблюдал за соплеменниками, что давили и топтали друг друга, срывали горло, борясь за место у повозки. Матери подымали младенцев над головами, требуя пропустить. Старые заваливались и падали, вцепляясь мертвой хваткой в лохмотья других, кто остался на ногах. С какой-то девушки так сорвали робу — ее молодые груди с темными бутонами сосков бесстыдно сверкнули в потемках, но ее это не смутило. Она продолжала царапать
