Железо - Андрей Но

Раскрасневшиеся глаза воина тронула ностальгическая поволока. Он вспоминал мельтешащую стену из зарослей высоких початков кукурузы. Тогда они были зеленее, рослее и гуще… и страсти, происходившие в них, кошмарнее…

Тринадцать долгих зим тому назад, если шрамы на плече не врут, все женщины и девушки их племени только еще начинали медленно и нехотя осознавать, в каком аду им теперь предстоит жить. Возделывание кукурузы было делом кропотливым и неблагодарным. Ог-Лакола рассчитывался с ними только единожды, в период урожая, не ведя персональных подсчетов о проделанной работе. Во все остальное время женщины возвращались домой ни с чем. Воровство на поле каралось жестоко, а за тем, чтобы оно не происходило, должны были внимательно следить воины. Воины следили, и очень внимательно, но не за початками, как ожидалось, а за земледельщицами, ковыряющимися в земле на четвереньках.

Никто из располагавших властью не желал всерьез вслушиваться в рассказы потерпевших, никто не отвечал на их мольбы учредить охрану от самих охранников — число похотливых мужчин в кирасах, что ошивались на плантациях, только росло, а защищали они разве что друг друга, если на них жаловались.

Жалобы же своим мужьям, братьям, отцам, сыновьям обычно до добра не доводили. За попытки самоуправства те либо ссылались на карьер, отмаливать прощения у Отца на пару зим, а то и дольше, либо с ними происходили вещи еще хуже и загадочнее. Земледельщицы из страха за своих родных предпочитали молчать и… держаться вместе. Макхака любил их за это сравнивать со стадом бизонов.

— Чего кучкуетесь⁈ Кражу замышляете⁈ Ну-ка разошлись по своим грядкам, — прикрикивал он на них, угрожающе размахивая акинаком. Женщины покорно разбредались, но так, чтобы оставаться друг у дружки на виду. Не особо послушных Макхака распихивал сам, подальше от столпотворения, подальше от потупленных глаз, а потом его рука крепко сжималась на плече одной из несчастных и дергала за собой в соседний ряд зеленых побегов.

Девушке везло, если на Макхаке все заканчивалось. Нередко бывало и так, что он заталкивал ее в утоптанную стерню, где уже стояли в тесном кругу воины с сосредоточенными глазками и скотскими ухмылками на вспотевших рожах.

Однажды вождю надоело делать тщетные выговоры своим воинам с просьбой не перегибать палку — те оставались глухи, — поэтому он устроил показательный разнос. Воин Пуган буквально на глазах визжащей матери разорвал лоно ее дочери, впервые пришедшей работать на поля, а в ответ на угрожающие выкрики и мольбы других подоспевших женщин напомнил им, что он — человек вождя, так что пусть держат себя в руках и терпят своего череда молча. В этот же день на глазах соплеменников Пугана подняли на дыбу и отхлестали палками до черноты. Удовлетворенный народ поутих. А воины в своем насилии стали несколько обходительнее.

Жигалан тогда был обвенчан с Мальвой — нежной, как цветок аргемоны, и покорной, как акинак в его мускулистой руке. У них был сын, что уже прыгал на двух ножках. Другие воины смотрели на них издалека с насмешкой.

— А ты уверен, что он от тебя? — пошутил как-то один, за что Бьющий в Грудь обломил ему ударом сразу два зуба.

Остальной взвод встал тогда на сторону шутника. Больше ни у кого из воинов не было семьи, а при одном лишь упоминании слова венец, мужчины с презрением сплевывали на землю. Неуважение к своему собрату, закованного не только в латы, но и в семейные узы, с каждым днем только нарастало.

Да плевал он на их неуважение. Мочился он на их узколобые понятия. Жигалана беспокоило только одно — если его единодушно изгонят из воинской братии, над его семьей нависнет большая опасность в лице старых друзей.

Но у его чуть ли не единственного друга на тот момент, Макхаки, что не уставал убеждать остальных братьев в достойности Бьющего в Грудь, имелись некоторые мысли о том, как можно было восстановить к себе уважение.

— Давай, выбирай себе любую, — Замечающий Красоту вел мясистой ладонью вдоль цепочки трудящихся женщин, вылавливающих мелких вредителей в стеблях. — Ишь, отворачиваются от нас, ты смотри… Хотят, чтоб ты оценил их сзади.

— Я не хочу, мне хватает Мальвы…

— Зато другим братьям ее не хватает, — устрашал Макхака. — Что смотришь на меня так? Ты сам виноват. Настоящий мужчина хочет только то, что ему запрещают. А своими запретами ты всех наших братьев не на шутку завел. Они уже спорят, кто будет первым, а кто пятым, после того как Бидзиил тебя разжалует, а тебя самого отправят на карьер… Но я тебе этого не говорил. Просто докажи им всем, что ты из той же грязи слеплен…

Жигалан скрежетал зубами и продолжал невидяще смотреть на земледельщиц — скрючившихся, словно пытающихся слиться с землей, от которой в них было так много. Но Макхака не отставал. Он водил его вдоль плантаций, и сдавшийся Жигалан стал поневоле присматриваться.

— Может быть, эта? — проворчал он, кивая на женщину в грязной робе, с закатанными до плеч рукавами.

Женщины боролись с домогательствами, как могли, и одним из способов отбить желание у воинов стала полевая одежда — бесформенная, от ключиц до коленок. Листовая ткань была настолько грубой, что не обтекала ни груди, ни бедра, когда те изгибались на грядках, а только нелепо топорщилась, делая их фигуры неаппетитными для игр мужского воображения. Отдельные девушки даже набивали свою робу жмыхом, как можно отталкивающе. Но мудрые воины на это не велись.

— А чего именно на нее глаз лег? — расстроился Замечающий Красоту. — Мне вон та нравится, что лицо полотнищем обвязала. Думает, что не узнаю ее, ха-ха…

Молодая женщина, на которую указал Жигалан, наоборот, вела себя достаточно раскованно и открыто. Она корчевала почву увлеченно, не косясь по сторонам, как ее соседки по грядке. Ненадолго распрямившись, она отбросила черную прядь со лба, открывая худое, с приподнятыми скулами лицо. В груди Жигалана что-то предательски екнуло.

— А она ничего, — пробормотал Макхака, щурясь. — Я раньше ее здесь не видел. Поди в кожевенной яме сидела, а я там не хожу. Кожи вождю в избытке не нужно, вот и распорядился сослать лишние руки сюда…

— Надеюсь, с моей Мальвой она не знакома.

— Да и что, если даже знакома? — удивился Макхака. — Будет стращать — вмажь ей по голове так, что мать родная незнакомой станет, вот дел-то…

Они приблизились к женщинам. Те даже не повернулись на шаги мужчин в позвякивающих кирасах, но кто бочком, кто под предлогом переставить корзину, бросились врассыпную по