Железо - Андрей Но

Жигалан пожевал губами.

— Могуль не собирался тебя убивать. Просто поверь мне… Если он задумал кого убить, то его уже никто не остановит, и ничто не заставит передумать. Ты ему понравился. А вот твой друг нет. Могуль знал, что твой друг не стал бы выполнять этот приказ, поэтому и отдал его ему…

Из-за шрама лицо мальчика всегда казалось расстроенным, но сейчас же с его физиономии впору было лепить чугунную маску, и вывешивать ее над воротами Площади Предков, как символ их злосчастного племени. Отец не выдержал и влепил ему легкую пощечину.

— Я не желаю слышать, как тебя называют Утешающим Мертвых, понял? Можешь хоть кувырками от Площади Предков до самой Открытой Ладони доскакать, и пусть уж лучше тебя Ужаленным в Голову назовут, но только не это прозвище… Утешающий Мертвых… Это влечет позор на нашу семью…

— У нас нет семьи, — вдруг зло сказал Ачуда. — Ее не стало сразу, как погибла мама. Тебе все это время не было до меня дела! А сейчас тебя взволновал только позор, который я могу навлечь на твое имя…

Жигалан сделал хватательное движение, не подымаясь с нужника, но Ачуда уклонился.

— Не смей так говорить со мной, — прорычал отец. — Кто тогда твоя семья? Этот попрыгун Уретойши, которого ты боготворил? Твой развеселый мастер копья лично поразил из лука твоего предшественника, тщедушного паренька из Паучьего прохода, когда тот вздумал дать деру домой при виде расправы над соплеменником — иначе как бы еще у него освободилось место?.. Думаешь, с тобой он бы поступил как-то иначе, не выдержи ты на его глазах убийства очередного беженца?..

— Беженца… — глухо повторил Ачуда. — Вся эта война — одна большая ложь. Уже столько зим… Меня еще не было на свете, а люди уже умирали и до сих пор мрут на твоих и моих глазах изо дня в день от голода или от изнеможения… Они молятся и надеются, что однажды война закончится, а их усилия помогут ее быстрее завершить, что можно будет наконец уйти из этой пыльной, бесплодной дыры… Почему мы не уходим? Зачем это все?

Отец угрюмо молчал.

— Мы столько еды шлем нашим соседям Грязи под Ногтями, чтобы помочь в несуществующей борьбе с Пожирающими Печень. Столько освобожденного железа отдали, чтобы те ковали себе мечи и копья против них… Но раз Пожирающих Печень нет, то и соседей тоже не существует?

— Они существуют.

— Тогда зачем?

— Тебе Смотрящие в Ночь не сказали?

— Нет. Они и сами толком не знают.

— Вот о том и речь. Придет время, и я тебе скажу.

Ачуда подтолкнул на своей руке тарантула в поясную котомку, завязал на ней шнурок и подобрал копье.

— Я не хочу ждать. Да и не буду. Неважно, что за всем этим стоит, потому что этому, — мальчик повел копьем в сторону двери, — не может быть никаких оправданий…

— А перед тобой никто и не оправдывается. Раз уж тебе повезло уродиться здесь, ты будешь делать то, что должен. Выбрал границу, вот и стой на ней — смотри в ночь…

— Я не смогу на это просто так смотреть… Не смогу…

— А придется, — промолвил отец. — И даже не вздумай пытаться что-то изменить. Сделаешь только хуже себе и мне. И всем остальным.

Мальчик смотрел на отца искоса, с ненавистью. Почти с отвращением.

— Знаешь, почему я так захотел пойти в Смотрящие в Ночь?

Жигалан не знал. В те давно минувшие времена ему было не до этого. А когда пришло время задаться вопросом, то его сын уже настолько вошел в образ настоящего дозорного на границе, а его глаза так живо горели, когда он сжимал копье в своей руке, что любые расспросы казались нелепыми — мальчик родился, чтобы стать Смотрящим в Ночь. Какого-то иного ответа от него ждать было уже попросту глупо.

— Когда я заглядывал в глаза Смотрящих в Ночь, я видел в них большое чувство ответственности. Мне это казалось тяжелым бременем, но почетным. Оно подчеркивало важность того, что они делают. Так я считал. У тебя был такой же взгляд после того, как мамы не стало. Я хотел понять тебя. И их всех. Быть таким же. Пока вчера не узнал, что это не ответственность… А вина.

Жигалан исподлобья смотрел на своего сына, и в его груди раздувалось бешенство.

— Мама тогда что-то узнала и тоже не захотела с этим мириться? Поэтому… Ты ее убил?

— Нет, — рыкнул Бьющий в Грудь. — Не лезь в это.

— Значит, ты позволил ее убить другим?

— Нет, она отравилась насмерть, проглотив аконитовой травы…

— Тогда почему в твоих глазах вина!.. — яростно вскричал Ачуда. — Ты лжешь!.. Ты трус и лжец, как и все вы, ручные псины вождя!..

Жигалан вскочил с нужника, чтобы схватить Ачуду, но тот быстро выстрелил копьем ему в подбородок. Тупым концом.

Мир в его глазах сотрясся, но он с ревом удержал себя на ногах, второй ладонью перехватив копье, размахнувшееся уже для второго удара. Костяшки кулака ожгло о скулу сына.

Голова Ачуды мотнулась, взметнув гривой черных волос, но тут же грудь отца полоснуло чем-то острым — падая, сын успел взмахнуть криком. Упав и перекатившись, он прыгнул мимо загребущих рук Жигалана, и те схватили воздух. Но отец успел лягнуть ногой и попасть ему под ребра — сын отлетел прямо к своему копью. Схватив его и молниеносно вскочив на ноги, он замер в боевой стойке. Его глаза горели, а на скуле блестела кровяными капельками ссадина.

— Ах ты гаденыш! — гаркнул Жигалан и прыгнул к нему.

С силой брошенный кулак пролетел мимо над виском, задев лишь прядь волос, и пробил стену из глины. Ачуда проскочил под его локтем и наотмашь древком подсек ему ноги.

Жигалан со стоном рухнул на колени, но рука осталась в стене — окровавленный кулак торчал по другую сторону, застряв в осколках глинобитно-травяной смеси. От попыток его вытащить острые камешки впивались в ладонь только сильнее.

— Бьющий в Грудь? — едко спросил сын. — Или Бьющий, как Дурак?..

Схватив с собой железный кулон — оплавленный комок в форме летящей птицы, оставшийся после матери, — Ачуда хлопнул дверью.

Жигалан с кряхтением поднял себя на ноги и уперся свободной ладонью в пробоину. Кулак был в плену стены и вырвать его оттуда, не располосовав полруки, было нельзя. Отдышавшись, он провел пальцами по своим губам, подбородку — те были в крови из прокушенного языка. Пластины грудных мышц перечеркнул длинный порез. Сплюнув красной слизью, он улыбнулся. Его сын умеет за себя