Рецидив жизни - Алексей Анатольевич Притуляк

class="p1">— В смысле?.. Ты хочешь сказать, что живешь в моем доме?

— Это и мой дом, — улыбается она. — Я живу в первом подъезде.

Невероятно!

Живешь с человеком на расстоянии двух подъездов и даже не подозреваешь о его существовании. А чтобы с этим человеком встретиться, нужно умереть, воскреснуть и попасть в лагерь для рецидивистов!

— Давай, я отведу тебя домой? — предлагаю я.

— Нет! — лицо ее передергивается мучительной судорогой. — Я не могу! И не хочу.

Вот и я бы тоже не должен. Но я, сволочь, пойду. Хотя отчетливо представляю, чем все может закончиться.

Я беру девушку за руку и веду за собой.

Мы поднимаемся на третий этаж, и я с тоской замираю перед моей дверью.

Ключей у меня нет. У меня вообще ничего нет, не осталось ни единой вещи из прошлой жизни — что-то забрали себе задержавшие меня менты, что-то ухватили принимавшие меня в лагере вояки. Остальное выбросили там же.

Несколько раз я подношу руку к звонку и отдергиваю ее в последний момент, когда палец уже готов коснуться кнопки.

Анна тянет меня за рукав.

— Пойдем? — кивает она вниз.

Я знаю, что мне лучше послушаться девушку, чье, даже мертвое, сердце добрее и деликатней моего. Но я поднимаю руку и вдавливаю кнопку звонка до упора — раз, два, три…

Проходит не знаю сколько времени, прежде чем дверной глазок чуть меняет цвет на более светлый — в коридоре включили свет.

Потом этот светло-серый лучик перекрывается разглядывающим меня глазом.

Наконец, дверь распахивается, и я вижу отца. Он стоит в одних трусах и очумело-недоверчиво смотрит на меня.

— Сергей?!

— Здравствуй, пап! — жестикулирую я.

— Сергей? — повторяет он, оглядывая меня с головы до ног.

— Ну да. Не похож?

— Ты почему не разговариваешь? — недоумевает он.

Без очков отец не может как следует меня рассмотреть, он щурится и наклоняется вперед, вытягивая шею.

— Не могу, — отвечаю я. — Можно войти?

Отец растерянно оглядывается, словно спрашивает совета у двери в комнату, трет подбородок ладонью. Потом произносит что-то.

— Пап, я очень плохо слышу. Говори со мной как с мамой.

— Где ты был? — жестикулирует он.

За тридцать пять лет жизни с мамой он так толком и не выучил язык жестов.

— Давай, я войду и все тебе расскажу, — говорю я. — Мама проснулась?

— Мама? — срывается он на голос, потом, спохватившись, снова переходит на язык глухонемых. — Нет, сынок, мама… Ты же ничего не знаешь… Где ты был столько времени?

— Пап, можно мне войти?

Он снова оглядывается на дверь, неуверенно почесывает белую грудь с редкими волосами.

— Сынок… Мама-то, она… Она ведь умерла, сынок.

Что говорит этот человек? За тридцать пять лет он так и не выучил толком язык своей жены!

— Мама — что? — переспрашиваю я. — Говори правильно, пап!

— Я и говорю, — дергает он бровями.

Пережде, чем он успевает продолжить, дверь из комнаты открывается, и в прихожую выглядывает заспанное толстомясое лицо неизвестной мне женщины.

Отец вздрагивает, оглядывается на нее, смущенно ссутуливается.

— Сынок, это… Это Надя.

— Что происходит, отец? Где мама?

— Ну так я и говорю, сынок… Мама умерла. Уж два месяца как.

— Кто это? — хрипит тетка сонным голосом.

Отец поворачивается к ней, быстро что-то объясняет.

— Так он же мертвяк! — восклицает женщина, показывая на меня пальцем.

— Отец, где мама? — спрашиваю я, когда он оборачивается и смотрит на меня, подслеповато щурясь, пытаясь, наверное, определить признаки мертвеца на моем лице.

— Не знаю, — отвечает он, сторонясь и чуть прикрывая дверь. — Не знаю. Ее забрали.

— Кто забрал? Куда? — я уже знаю ответ, он может не отвечать.

— Ну, кто… Она ожила и… Она так страдала!.. Я позвонил… А ты, сынок? Ты как?

Тетка, которая неуверенно жмется в проходе, кричит, разглядев за моей спиной Анну:

— Он еще и девку мертвую с собой притащил! Что ты с ним стоишь, Коля? Посмотри на его лицо, он же сейчас бросится на тебя!

Отец заглядывает за мое плечо, еще больше прикрывает дверь.

— Сынок, правда, что ли?.. Ты что, тоже умер?

— Меня убили, — говорю я.

— Убили?.. Кто?.. Мы ничего не знали. Мама все плакала по тебе…

Неужели он сдал ее? Неужели этот сморчок просто позвонил и вызвал труповозку?!

Отец стоит, переминаясь с ноги на ногу на холодном линолеуме — жалкое белопузое бестолковое чмо в полосатых разношенных трусах. А из-за его плеча выглядывает толстая тетка с лицом прожженной вокзальной буфетчицы и что-то бубнит ему на ухо.

Два месяца, сказал этот дрищ. Два месяца, как мамы нет.

— От чего она умерла? — спрашиваю я.

— Не знаю, сынок. Просто упала на кухне, и все. Не знаю, сынок.

— Какой я тебе сынок! — бросаю, поворачиваясь к лестнице.

Когда на площадке я оглядываюсь, дверь уже закрыта.

Анна догоняет меня, берет за руку, заглядывает в глаза.

Что она может увидеть в моих мертвых глазах!

Значит, мама тоже попала в лагерь. Возможно, в тот же, где держали и меня. Возможно, она все это время была в соседней камере.

Правда, на север от города был построен еще один лагерь, специально для рецидивистов. Может быть, она попала туда.

— Я должен найти ее, — говорю я.

— Где? — безнадежно разводит руками Анна.

— Я должен! — повторяю я.

Она пожимает плечами, а по щекам ее скатываются две слезинки.

Дверь нашей квартиры приоткрывается, в образовавшуюся щель высовывается голова отцовой пассии; увидев, что мы еще не ушли, она морщится и исчезает. Дверь захлопывается, окончательно отрезая меня от мира прошлого…

Я знал, что отношения у мамы с отцом со временем все более и более отдалялись от идеала, но чтобы он поступил вот так…

— Она в лагере? — спрашивает Анна.

— Ну а где же еще!

— Ты не сможешь ее там найти.

— Да. Но можно сделать запрос. Даже в этой стране вечного бардака все равно должен вестись какой-то учет.

— Но забрать ее ты не сможешь.

Я и сам это знаю. Даже если найти человека, который возьмется сделать для одного мертвеца запрос о другом, дождаться ответа, и даже если в ответе будет что-то конкретное, дальше этого все равно дело не пойдет. Отдать маму могут только отцу, но ему-то она как раз и не нужна. А других близких родственников, кроме меня, у нее нет. И я никогда ее больше не увижу…

Мы выходим на улицу, останавливаемся у скамейки. Я киваю на первый подъезд, вопросительно смотрю на Анну. Она качает головой: нет.

Молодец! Сильная девочка!

— Куда мы теперь? — спрашивает она.

— На кладбище! — зло пишу я.

Нет, ну а что она, в самом