Последний Карлсон - Лада Валентиновна Кутузова

Я изо всех сил прижал домик к себе: мама сделала его для меня. Брату-то он зачем? Он вечно все ломает. Но брат подступил так близко, что я испугался. Он не оттягивал сейчас нижние веки пальцами, но мне показалось, что это кто-то страшный, а не мой брат. И я начал злиться, что он пугает меня. А мама говорила, мне нельзя злиться, потому что я в такие моменты сам не ведаю, что творю. И отключаюсь. Из-за этого кусок времени выпадает из памяти. Это как картинка, состоящая из пазлов: если пропали самые главные, то никак не понять, что там прежде было. Но брат не отступал.

Когда я включился, брат лежал возле стены рядом с чело-веком. На голове у брата было что-то красное. Я потрогал его, и мои пальцы тоже стали красными. Брат не шевелился, что-то испортило его. А может, он сам сломал себя – он любил все ломать. Я оттащил брата во двор и оставил под яблоней, а сам вернулся к домику. Теперь никто не помешает мне творить чело-веков и живот-ных.

…Эти чело-веки были хорошие. Они не спотыкались и умели делать разные вещи. Я целыми днями смотрел за ними: вот это мама, это папа (своего я почти не помнил, он был очень давно), это я, это брат, это еще один брат, а это сестренки. Они были милыми и походили на меня. Я любил глядеть на них. Но однажды я увидел, как один брат взял что-то острое и ударил этим другого. Тот, другой, упал и не шевелился – его сломали. Тогда я испугался, закрыл коробку крышкой и несколько дней не подходил к домику. А когда открыл, то увидел, что чело-веков много, и одни ломают других, и даже живот-ных. И тогда я заплакал.

Раньше я старался не плакать, потому что брат дразнился: «Рева-корова! Нюня!» – и пытался задеть меня. Но после того, как брат сломал себя, мне некого было стыдиться.

Я долго плакал, а когда достал коробку, то обнаружил, что чело-веки ломают мамин домик. Они портят деревья и реки, проделывают дырки в земле, взрывают горы. Мне показалось, что на меня со всех сторон смотрит мой брат – у чело-веков было его лицо. То есть, лицо было мое, но из-за него выглядывало другое. Как если бы я перемешался со своим братом. На секунду мне стало страшно, и я едва не разозлился. Хотелось взять коробку и начать трясти ее изо всех сил. Так, чтобы внутри все перемешалось. Но я испугался, что сломаю мамин домик и своих чело-веков с живот-ными.

Тогда я опять закрыл коробку, обмотал ее лентой и отнес в сарай на самую дальнюю полку.

…Я решил сделать домик взамен маминого. Взял коробку и приклеил к крышке сразу несколько рисунков: голубое небо, серое и черное. На черное прицепил звезды из фольги – так красивее, на остальные – клочки ваты, это будут облака. Вырезал из картона горы, сверху выдавил на них взбитые сливки – это снег. Раскрасил листья деревьев в разные цвета: пусть меняют друг друга, а то скучно, когда все одинаковое. Набрал в песочнице желтый песок для пустыни, а из камина уголь – для земли. Вскоре домик был готов.

Тогда я начал творить из глины живот-ных. Разных. Они бегали между деревьями и издавали звуки. Живот-ные очень хорошие, и мне было с ними весело. А вот чело-веков я делать не стал. Не хочу. Они только притворяются, что у них мое лицо. А потом оказывается, у них лицо моего брата.

Зачем он ломал мои игрушки?

И да воскреснет Бог

– Бог воскрес! – сообщили вездесущие мальчишки, как только я вышел на улицу.

Ну да, этого и следовало ожидать от него – воскреснуть именно в воскресенье: Петр всегда был слишком педантичным. Мы ждали, что он проделает это сразу после смерти, и едва не перессорились между собой, но Петр решил дождаться подходящего дня.

Я отправился на набережную – там следовало искать Петра. Сколько знаю, его любимое место было у воды: он обожал наблюдать за неспешным течением. Вот и сейчас я прошелся по центральной улице, которую недавно отремонтировали, до пересечения ее с узкой улочкой в зарослях цветущего миндаля. Затем прогулялся до конца набережной и спустился по мокрому склону. От набережной у нас одно название: асфальт разбитый, фонарей нет. Вечером тут лучше не шляться.

Петр сидел на поваленном дереве и смотрел на воду, его лицо было скрыто капюшоном толстовки. Я встал за его спиной.

– Ну ты и заставил нас поволноваться, – я старался побороть смущение, но неловкость не оставляла.

– Мне не понравилось умирать, – заметил Петр.

Неловкость нарастала, и чтобы скрыть ее, я ответил нарочито грубо:

– Подумаешь! Ты же бог. Раз, и воскрес.

Петр мотнул головой, по-прежнему не поворачиваясь.

– Умирать больно, – произнес он.

Я пожал плечами: не я все это придумал. Просто мы сидели компанией и скучали. До этого перевернули мусорные урны и разбили стекло на остановке – хотя с ним пришлось повозиться, затем отвесили несколько пинков валявшемуся в кустах пьянчужке – утром не досчитается зубов. Но кулаки у нас продолжали чесаться. А потом Марек сказал: «Давайте убьем Петра и посмотрим, как он воскреснет».

Я был против этой идеи, но быстро заткнулся. Да я и боялся выступать: Марек мог решить сорвать злость на мне. Мы пошли в дом Петра и вытащили его, хотя его мать умоляла нас не делать этого. Я оттолкнул ее, пусть она и приходилась мне родной теткой: наши матери – сестры. А мы с Петром двоюродные братья, даже родились с разницей в один день.

– Мог бы и не умирать, – пробормотал я. – Ты же бог. Показал бы всем…

Мы потащили Петра по улицам, ухватив его за руки-ноги, и никто нас не остановил. Взрослые и дети молча наблюдали, не рискуя связываться. Наверное, думали, что Петр сам справится – он же бог. Но Петр позволил нам творить с ним все, что захотим. И мы медленно убивали его.

Кровь опьяняет. Когда все закончилось, меня шатало, как от молодого вина. Петр умел превращать воду в вино, и мы часто просили его об этом, чтобы напиться. Правда, Марек, самый старший из нас, ворчал, что этого недостаточно: мол, Петр особенно не старается, потому вино слабое. А вместо хлеба и сыра, которые появлялись из воздуха, Петр мог бы создать жареное мясо и сладости. Но