Мертвая тишина - С. А. Барнс

— Десять дней назад, — отвечает Донован. — Почти наверняка передавать его начали раньше, но мы не сразу додумались проверить старый канал экстренной связи.

Пока кто-то где-то не поверил хотя бы этой части моего рассказа.

Десять дней.

— Вы считаете, он еще жив, — произношу я.

Я бросила их. О боже, я бросила их. Мысль продолжает биться у меня в голове.

Но если они были живы, почему же я их бросила? Как я могла так поступить? И если я оставила их живыми, почему вижу Кейна, как Лурдес и Воллера? Впрочем, мои видения с ним постоянно меняются, в отличие от одних и тех же появлений девушки и пилота. А Нис и вовсе ни разу меня не посещал. Хотя последнее можно было бы объяснить тем, что системщик даже после смерти сохранил склонность к уединению.

— Вполне возможно, — осторожно отвечает Макс.

— Или же, — наконец-то подает голос Рид, — мистер Беренс записал сообщение еще до вашего бегства, до того как вы решили подчистить хвосты.

Меня охватывает неодолимое желание наброситься на него, скинуть со стула и что есть силы врезать ему по роже. Руки машинально сжимаются в кулаки, и я даже воображаю боль в разбитых костяшках. Проживание в течение многих лет в интернате «Верукса» кое в чем все-таки пошло мне на пользу — в первую очередь в усвоении, порой весьма болезненном, жизненного принципа не причинять вреда другим, но при этом уметь за себя постоять.

Тем не менее меня останавливает страх. Не перед Ридом, разумеется. И не перед санитарами и их шприцами. Меня пугает, что Макс может передумать.

Я не хочу возвращаться на «Аврору». От одной лишь мысли об этом у меня возникает ощущение бесконечного падения сквозь космос, тошнотворного кувыркания без всякой надежды ухватиться за что-нибудь и остановить полет в бездну.

Но если Макс отзовет свое предложение, если меня оставят здесь, в то время как совсем чужие люди будут искать выживших — мою команду…

— Я согласна. — Собственные слова воспринимаются сущей бессмыслицей, какими-то нечленораздельными звуками из гортани.

— Хорошо. — В голосе Донована звучит удовлетворение — и, как ни странно, едва ли не гордость за меня, сродни родительской. — Вы поступили правильно.

Я слышу такую оценку уже во второй раз. Остается надеяться, что хоть сейчас она окажется верной.

— И вы будете не одна. Мы с Ридом будем присматривать и в меру своих сил обеспечивать безопасность, — добавляет Макс.

— Мы будем следить, — вторит ему младший следователь, хотя этот-то скорее предостерегает, нежели подбадривает.

Впрочем, я едва ли обращаю внимание на их слова и качаю головой.

— Но я ни за что не бросила бы Кейна. Или Ниса. Никого из них. Только не по собственной воле.

Макс подается вперед и похлопывает меня по плечу.

— Навряд ли кто из нас способен сказать наперед, как поведет себя после всего, что довелось пережить вам. На «Авроре». — Он чуть понижает голос. — И на Феррисе, Клэр. Нечего стыдиться спасения. — В его улыбке мне видится деликатное сострадание.

Вот только стыдиться определенно есть чего. Боже, еще как есть! Капитан теряет свой корабль. Всех бросает. Да своим спасением я нарушила каждый пункт негласного кодекса руководителя! Равно как и семьи. И в довершение ко всему ни хрена об этом не помню!

Может, именно поэтому и не помню. Потому что не хочу.

От этой мысли меня заливает краской.

— Вскоре я сообщу вам остальные детали. — Донован хлопает меня по плечу в последний раз и встает, его потертые туфли при этом издают жалобный скрип.

Рид следует его примеру и убирает миниатюрный динамик, а затем взмахом над столом отключает невидимую клавиатуру.

Оба мужчины уже направляются к выходу, когда я окликаю:

— Макс!

Он оборачивается и вопросительно вскидывает брови.

— Если я собираюсь вернуться на «Аврору», мне нужно… — Облизываю пересохшие губы, ощущая привкус едкой рвоты. — Мне нужно, чтобы вы велели им поменьше пичкать меня препаратами. — Я киваю на стоящих неподалеку санитаров. Только благодаря медикаментозной подушке, притупляющей эмоции и затуманивающей мысли, я и выдерживаю. Однако из-за горы пилюль и периодических уколов, пускай даже они и облегчают боль существования, я превратилась в замедленную, тусклую и более сговорчивую версию себя самой.

— Мне нужно… снова стать собой. — Замысел пробуждает смутный ужас, эдакое видение дымящихся обломков на горизонте. Но если предстоящей авантюре и суждено иметь хоть какой-то шанс на успех, я не могу позволить себе даже незначительный отрыв от реальности. Достаточно вспомнить, что произошло в прошлый раз — без всяких медикаментов.

Какое-то время Донован не сводит с меня изучающего взгляда.

— Я понимаю, — наконец отвечает он. — Да, понимаю. Но, думаю, и вы способны понять, почему мы, при всей признательности за помощь, все же… не склонны пойти на такой риск.

Пощечина, хотя я и едва ощущаю ее. Благодаря тем самым препаратам, которые он отказывается отменять.

— Вам необходимо сохранять спокойствие, — продолжает мужчина. — И курс лечения помогает вам в этом. Условия и без того будут непростыми, и нам ни к чему осложнять их еще больше… для вас.

Рид через плечо бросает на меня торжествующий взгляд, после чего мужчины наконец-то уходят.

Меня немедленно берут под руки санитары.

Осторожно отводят в палату, где помогают сменить промокшую от пота и забрызганную рвотой пижаму.

Действуют они вовсе не грубо, всего лишь расторопно и равнодушно. Я уже настолько привыкла к опеке персонала, что почти их не замечаю.

Возможно, Макс и прав. Возможно, препараты и вправду помогают и только благодаря им я и владею собой. Возможно, без них я заходилась бы безостановочным криком.

А может, Максу — и все остальным — всего лишь проще иметь дело со мной в таком состоянии. Может, так безопаснее. Для них.

Откуда мне знать.

Как бы то ни было, когда санитар сует мне в руку стаканчик, гремящий таблетками — прямо как одна из тех змей, что когда-то водились на Земле, — я послушно его беру. После моей просьбы следователю мужчина внимательно следит, не вздумаю ли я оказывать сопротивление. Мне, однако, достает сообразительности не выказывать неповиновения, и я подношу стаканчик ко рту. Таблетки скатываются мне на язык, и их горечь немедленно вызывает обильное слюноотделение и желание проглотить их, чтобы прекратить неприятное ощущение.

Боюсь, позже я пожалею об этом, но в следующий момент я перекатываю таблетки под язык и вдоль десен и изображаю натужное глотание.

— Дать воды? — осведомляется санитар.

Качаю головой и, согласно заведенному порядку, открываю рот продемонстрировать собственное послушание и исполнительность.

Удовлетворенный моим смирным поведением, мужчина — тоже