Сага о Головастике. Изумрудный Армавир - Александр Нерей

Зови, кого ты хотел. Я погляжу, и всё доложу. Кто был, откуда взялся, кем станет.

От такого поворота дел я ненадолго остолбенел. «Вот, оказывается, какими способностями обладает Правда. Кого же позвать? Первого или одиннадцатого? А, может, с себя начать?» — зажужжали осы в моих треуголках.

— С меня начни, — потребовал я, но Виталий сразу же скорчил кислую мину. — Что опять не так?

— Как я самому объекту про него рассказывать буду, если мне сначала его нужно усыпить, а до того в фибру собрать?

— А разве ИИНПФ тебе мало? — удивился я.

— ИИНПФ сегодня один, а завтра другой. Целиком фибра нужна. Если ты, конечно, прошлое узнать собрался, — еле слышно пробубнил Правдолюб. — Давай с первого, а? Он ведь у тебя… Его душа…

— Первый! — взревел я сиреной от пожарной машины. — Быстро зайди к нам!

— Чего ещё? Это не я. Честное осколочное. Я сразу предложил все твои малиновки отдать, — с порога начал оправдываться КО – осколок из Корифия, когда увидел наши серьёзные рожи.

— Сфибрись на минутку, — попросил я товарища.

— Зачем? Опыты будете ставить? — засомневался друг в наших честных намерениях.

— Будем, — подтвердил я. — Для дела надо. Правда тебя прорентгенит, потом всё и о тебе, и обо всех нас, расскажет. Ты же хочешь узнать, что с нами будет?

— Только, чур, в кокон не засовывать. Я же пока в себе и при памяти, — выдвинул встречные условия напарник.

Он сначала завис в воздухе, потом разобрался на запчасти, после чего расправил все изгибы и свёртки, выпрямляя свои треугольники. Через минуту готовая фибра в исполнении осколка номер один предстала нашему вниманию.

— Начинайте, — скомандовал нам КО.

— Начинаем, — согласился Виталий и включил очки для просвечивания.

Шестиугольник первого под невидимыми лучами очков заискрился, засверкал, потеряв цвет своих треугольников, стал совершенно белым и зеркальным, а я увидел молнии-волоски, выросшие из его фибры со всех её сторон. Волоски длинными и подёргивались, меняя свои изгибы, словно ощупывали всё вокруг.

— «От особи мужского пола. Отвечала за трудолюбие», — начал Правда читать фибру, как открытую книгу. — «Отторгнута по договору с…» С нею самой? Ого! Странно. Впервые такое вижу. Что ещё за полюбовное соглашение? Нет никакой травмы. Никакого… Никаких эмоций. Несёт полную информацию о человеке для последующего использования в жизни… В своей жизни? А отторгнута тогда на кой? Непонятно.

Правдолюб снял очки, и фибра первого снова стала цветной и «стриженной».

— Скоро вы начнёте? Надоело уже висеть, — начал нудить первый.

— Разбирайся. Мы уже закончили, — скомандовал Правда. — И второго нам позови.

— Что прочитали? Что увидели? — пристал к нам КО.

— Что ты за трудолюбие отвечал, — отрезал Виталий. — Кыш отсюда, пока осы целые.

— Поэтому тебе везде пчёлки грезятся, — утешил я напоследок первого, который, разобрав свою шестиугольную фибру, не стал собираться в углозавра, а вылетел в двери всеми своими треугольниками, как осенними листьями.

— После второго одиннадцатого позовём, — задумчиво выговорил Правдолюб, как будто сам себе.

— Может, меня про… Глянешь? Потом всё расскажешь. Ну, пожалуйста, — предложил я свою фибру для просвечивания, пока мы ожидали второго ГВ.

— Мне интересней одиннадцатый, — заупрямился Виталий.

— Если ему душа рыбкой показалась, за какие такие чувства он может отвечать? За рыбалку? За азарт? Меня давай…

— Звали? — перебил мои страдания осколок номер два.

— В фибру, — распорядился Правдолюб без лишних сантиментов.

— Знаю уже. Только и про будущее не забудьте рассказать, а то парням скажу, что вы нас дурите. Тогда больше никто к вам на осмотр не придёт, — бурчал второй, разбираясь на запчасти.

— Напомнишь – обязательно расскажем, — пообещал я, недовольный отказом просветить меня вперёд одиннадцатого.

Когда второй стал фиброй и засверкал в лучах очков Виталия, я услышал его «подробное» бормотание.

— «Мужского пола… Отвечала за общение. Отторгнута… С нею». И этот тоже самое. Ни травмы. Ни чувств. Ни эмоций. «Несёт полную информацию для жизни». Чепуха! Бессмыслица. Абсурд. Нонсенс!.. Двенадцатую сюда, — взревел Виталий нечеловеческим голосом.

— Вот она я, — обрадовался я и начал подниматься в воздух, чтобы разобраться на запчасти.

— Отставить! — рявкнул Правда и зло сверкнул глазами.

— Что отставить? Что отставить? — хором спросили мы со вторым.

— Я же просил одиннадцатого, — взмолился Правдолюб.

— А мне рассказать? Кто я, и что со мной будет? — опешил ГВ.

— Ты отвечал за общение. Был хорошим и послушным, а здесь во временной командировке, — протараторил я, а сам не сводил глаз с Правды. — Скоро вернёшься к мамке-душе. Так что, развивайся. Чтобы не с пустыми осами вернуться.

— Одиннадцатого, — еле слышно выдохнул «умиравший» бессмертный рентгенолог.

Второй, как был фиброй, так и вылетел из комнаты, не разбираясь.

— Я двенадцатый… — начал я канючить снова.

— Уймись. Ты же первый. Если, конечно, правильно считать. Зови эту… Этого… Зови! ТА-РО-АР-НАВ-23…

— Здесь я, — бодро доложил одиннадцатый, когда вошёл в комнату.

— Сразу признаешься, или силком просветим? — грозно надвинулся на него Правдолюб.

— О чём вы? — ошалел я, ничегошеньки не понимая. — В чём ему признаваться?

— Просила же помалкивать до поры до времени, — взвизгнула, как девчонка, пока ещё рассоединённая фибра одиннадцатого братишки.

— Сейчас та самая пора настала. Говори ему всё, как есть, — приказал Правда.

— О чём? Зачем? Я же еле-еле… Придуривалась, воспоминания шифровала. Ерундой всякой делилась, — лепетала фибра ТА.

— Поэтому тебя сразу стирали? И в форточку вымётывали? Ха-ха-ха! — нервно рассмеялся Виталий каким-то своим мыслям. — Давай в фибру, а я ему всё, как есть прочитаю.

— Пусть слово даст помалкивать, — потребовал брат и покосился на меня.

— Ага. Сколько ты мне кровушки попил? — завёлся я с полуоборота.

— Это не… Он, — оборвал меня Виталий.

— Не он? Сашка из Татисия, но не он? — возмутился я ещё больше.

— В фибру, так в фибру, — устало выдохнул одиннадцатый и начал процесс перерождения из углозавра в плоскую белую шестиуголку с длинными молниями-щупальцами.

— Мне только потом ничего не говорите. Да. И если хоть одна живая… Проболтаешься, я сама в кокон, и дело с концом, — пригрозил напоследок