Фельдшер-как выжить в древней Руси - Людмила Вовченко

Всегда, — хором ответили они.

Она подбежала, плюхнулась им между колен, обхватила обоих руками.

— Тогда я тоже буду работать, — объявила. — Я же… дочка фельдшера и воеводы. Мне положено.

— Положено, — согласилась Милана.

— Ещё как, — подтвердил Добрыня.

И в этот момент всем троим вдруг стало так спокойно, как бывает только тогда, когда понимаешь: ты наконец дома. Не в квартире, не в эпохе, не в прописке, а в том месте, где можно быть собой — со всеми своими шутками, шрамами, прыщами, страхами и любовью.

Даже если вокруг — XVII век, Русское царство, подозрительные дьяки, непонятные приказы и вечная коза под ногами.

Иногда, чтобы выжить, нужно не чудо. Нужны баня, мыло, чистая вода и человек, который скажет:

— Я с тобой.

И останется.

Глава 16

ЭПИЛОГ

Глава 16.

ЭПИЛОГ

(Десять лет спустя)

Вечер в Гремячево опускался мягко, как тёплая шерстяная шаль, которую заботливо вынимают из сундука только для родных. Солнце тянулось по крышам длинной золотой полосой, и казалось, что деревня дышит ровно, глубоко, размеренно — как человек, который наконец-то научился жить, а не выживать.

Милана стояла на крыльце новой усадьбы — большой, крепкой, ухоженной. Дом, который когда-то был запущенным склепом с древними сундуками и забитой печью, теперь превратился в место, где пахло хлебом, травами, свежим мылом и смехом.

Она держала на руках маленький свёрток.

Свёрток шумел.

— Ма-а-а-ам! — вытянул из себя свёрток голос. — Он меня за косу хватил!

— Я не хвател! — возмутился второй голос, но уже с пола. — Это она первая кинула в меня ложку!

— Она? — Милана приподняла бровь. — Или ты?

С пола поднялся младший сын — Фёдор. Семь лет. Карие глаза, взъерошенные волосы и выражение лица «мама, я не виноват, но расскажу всё так красиво, что ты засмеёшься».

За ним выползла старшая жертва — Оленка, младшая дочь Домны, которая давно стала частью их семьи.

— Он! — хором крикнули оба.

Пелагея вышла из бани — высокая, стройная, с тёмной косой до пояса, лицо крепкое, уверенное, прямое, как у матери, но в движениях — спокойное, степенное, почти княжеское.

— Матушка, — сказала она, перевязывая рукав своей холщовой рубахи, — если эти двое опять подерутся, я больше не буду их лечить мёдом. Пусть бегают липкие.

— Я не дралась! — огрызнулся Фёдор. — Это она…

Милана щёлкнула его по носу.

— Тихо. Вы оба.

Фёдор немедленно сел. Оленка сложила руки так, как будто собиралась молиться. Десять лет в доме Миланы научили их главному: если мать говорит «оба» — спасения нет никому.

— Пелагея, — усмехнулась Милана, — да ты у нас строгая.

— На кого ж я похожа, матушка? — ответила Пелагея, и в голосе её был такой же тёплый сарказм, как у Миланы когда-то. — У нас сегодня ещё трое малышей с кашлем. Я их напоила мятой, но если Фёдор не перестанет реветь, я дам ему отвар из чеснока. На вкус ужасен, зато молчит как мышь.

— Не смей! — завопил Фёдор, и Оленка прыснула со смеху.

Милана улыбнулась.

Эти дети.

Эта жизнь.

Эта деревня — переродившаяся на глазах.

Она огляделась вокруг.

Новая баня — большая, общая, с каменным подиумом.

Аптека — бывшая изба знахарок, теперь переделанная в настоящий лечебный дом: сушильня, столы, ступки, глиняные банки, чистые тряпки, кипячёная вода.

Толпа женщин — с чистыми волосами и мылом собственного варения в корзинах.

И вдалеке — мальчишки, гоняющие соломенный мяч.

В десять лет можно изменить деревню так, что даже путники ахают.

И всё это — дело рук Миланы.

И Добрыни.

Она услышала шаги.

Тяжёлые, уверенные, такие знакомые, что сердце отозвалось раньше мозга.

— Милана… — услышала она. — Я всё вижу. Опять они подрались?

— Дети дерутся, — сказала она спокойно. — Это нормально.

— Они не дети, они стихийное бедствие, — проворчал Добрыня, подходя ближе. — Старший где?

— На поле, помогает старосте, — ответила Пелагея. — И сказал передать, что вечером будет кушать в три раза больше. Он теперь богатырь.

Добрыня хмыкнул.

— Вырастил себе замену.

Милана повернулась к нему — и сердце всё равно лёгким движением ухнуло вниз, как в первый раз.

Добрыня за эти десять лет стал шире, спокойнее, сложнее. На висках чуть серебра, в глазах — глубина, которой раньше не было. Но стоило ей посмотреть на него чуть пристальнее — как он всё так же делал вид, что не смущён, а в руках начинал перебирать ремень или поправлять одежду.

— Ты с конём? — спросила она.

— С конём, — кивнул он. — И с подарком.

— С каким ещё подарком?

Он протянул ей деревянный ящик.

Аккуратный, гладкий, с выжженным узором трав и листьев.

Милана открыла крышку — и не смогла сдержать смешок и тихий вздох.

Внутри были —

чистые, идеально отструганные, блестящие медицинские инструменты, сделанные местным кузнецом по её собственным рисункам: маленькие щипцы, чистые ножи, тонкие крючки, даже нечто похожее на ранний скальпель.

— Я… я видел, что ты ими пользуешься, — сказал Добрыня, почесав затылок. — И решил… ну… должны быть хорошие. Ты же у нас… э-э… важная.

— Важная? — приподняла бровь она. — Добрыня. Это что, признание?

Он открыл рот…

Моргнул…

Краснеет…

Закрыл рот…

Подумал…

Снова открыл…

— Это… это… я… просто подумал… что… э-э…

Пелагея за спиной милостиво подсказала шёпотом:

— Папа, скажи, что любишь.

Добрыня подпрыгнул, будто его иглой ткнули.

— Пелагея! Ну что ты! Я же… я её… э-э… десять лет как люблю, разве это видно⁈

— Видно, — сказала Милана тихо.

Он замолчал.

Удивился.

А потом — впервые за много лет — обнял её не как воевода жену, не как мужчина женщину, а как человек человека: крепко, бережно, честно.

И Милана позволила себе прижаться.

Просто так.

Без страха.

Без сомнений.

Она прожила эту жизнь.

И она была прекрасной.

Выбежали дети — азартные, громкие, любимые.

Пелагея улыбалась, как взрослая хозяйка дома.

Домна кричала с крыльца, что суп остывает.

Знахарки тащили корзины трав.

Солнце тянулось к закату.

И Милана подумала:

«Если бы я знала, что смерть на вызове обернётся такой жизнью… я бы не поверила. Но сейчас… это чудо. И я в нём живу».

И Добрыня, притянув детей к себе, тихо