Фельдшер-как выжить в древней Руси - Людмила Вовченко

— Я — врач, — напомнила. — У нас это профессиональное: без условий никаких сделок.

Условие простое. Ты не смеешь называть мою работу глупостью. Никогда. Даже если не понимаешь, что я делаю. Даже если боишься. Даже если приказная изба будет смотреть на тебя волчьими глазами.

Добрыня посерьёзнел.

— Не назову, — сказал он. — Даже если она меня раздражать будет.

— Кто? — уточнила Милана. — Моя работа или приказная изба?

— Вся жизнь, — усмехнулся он.

Она протянула ему руку.

— Тогда у нас договор.

Он, не как воевода, а как простой мужик, взял её ладонь и прижал к губам.

— Договор, — повторил.

Где-то сзади возмущённо взвизгнула Домна:

— А ну! Кто мне тут на крыльце целуется без благословения батюшки⁈

Милана и Добрыня так синхронно отпрянули друг от друга, что коза, проходившая мимо, испугалась и прыгнула в сторону.

— Домна, — простонала Милана, — ты как всегда в нужное время и в нужном месте.

— А что, — гордо ответила та. — Я у вас как звон набатный: чтоб совесть не дремала. Ну так что, батюшку звать когда? У него кадило не простоит.

* * *

Свадьба получилась не то чтобы пышной — но громкой, живой и невероятно пахучей.

Пахло всем: свежим хлебом, медовухой, печёными корнеплодами, дымом от костров, праздничными рубахами, сушёными травами, которыми Милана в последний момент заставила всех опрыскаться «для профилактики», и лёгким запахом нового мыла — в честь торжества она сварила особую партию, «с лаврушкой».

— Это ж дорогое зелье, — шептал восторженно Семён, нюхая мыльный кусок. — С лавровым листом! Это ж чуть не царский запах!

Батюшка крестился так от души, будто хотел одновременно благословить и защитить от всей возможной глупости разом.

— Раб Божий Добрыня, — звучало под сводами маленькой, но светлой деревянной церквушки, — берёшь ли ты в жёны рабыню Божию Милану, вдову, лекарку, с юродством и мылом?

— Беру, — серьёзно сказал он.

— Раба Божья Милана, — кротко, но с лёгким интересом в глазах спросил батюшка, — соглашаешься ли ты стать супругой сего мужа, с его ранами, заботами, приказными, деревней и прочими приложениями?

— Соглашаюсь, — ответила она. — Но при одном условии.

Батюшка вздохнул:

— Ты одна у нас на всё село, кто умудряется условия в венчании ставить.

— Соглашаюсь, — повторила она мягко, — если Господь не против немного мыла и бани в придачу.

— Думаю, Он не против, — хмыкнул священник. — У Него там, говорят, тоже чисто.

Пелагея стояла рядом с Миланой, аккуратная, гордая, чуть прикусив губу, чтобы не плакать слишком заметно. Когда батюшка надел венец на голову её матери, девочка шепнула:

— Мамка… ты красивая.

— Это потому, что я вымылась, — шепнула в ответ та. — Запомни: чистота — половина успеха личной жизни.

— А вторая? — поинтересовалась Пелагея.

— Упрямство, — ответила Милана. — Без него замужем скучно.

Добрыня услышал краем уха, усмехнулся так, что свечи на миг дрогнули от его тихого смеха.

* * *

После венчания деревня праздновала так, как будто не просто свадьба случилась, а налоги отменили.

Столы ломились по-своему: каши, пироги, жареная рыба, солёные грибы, медовуха в глиняных кружках. Прасковья под бдительным взглядом Миланы бегала между печью и столом, подсовывая всем горячее и гордо повторяя:

— Всё свежее! Сегодня резали, сегодня варили! Никаких «авось пронесёт»!

— Смотри, — шепнула ей Милана, — если кого отравишь в день моей свадьбы — я тебя сама замуж за первого холостого овчарника выдам. Без разговоров.

— Я… аккуратно, — всхлипнула та и убежала проверять горшки.

Добрыня — уже без повязки, но с ещё осторожными движениями — сидел во главе стола, и к нему подходили: поздравлять, шутить, выражать своё «ну наконец-то».

— Думали, ты так и будешь ходить, как кулак, — сказал староста. — А теперь вон, баба у тебя — как кирпич: держит всё село.

— Спасибо за образ, — отозвался тот. — Буду считать, что я — печка, а она — кирпич.

— А я думала: ты — рана, а она — игла, — вмешалась Домна. — Сшила, вот и держишься.

— Домна, — устало сказал Добрыня, — иди лучше посмотри, чтобы коза на венцы не позарилась.

— Уже! — раздалось с заднего плана. Там коза как раз пыталась влезть на лавку, где стояли свадебные хлебы.

Пелагея носилась по двору так, будто это была её собственная свадьба. С одной стороны — ей, конечно, было страшно: новая жизнь, новый отец, новый порядок. С другой — впервые в жизни она видела, как её мама смеётся не устало, не сквозь зубы, а свободно. И ради этого можно выдержать хотя бы десяток танцев вокруг костра.

— Мамка! — подскочила она к Милане, когда та, уже слегка вспотев от поздравлений, пыталась добраться до куска пирога. — А теперь ты меня станешь ругать, как воевода?

— Нет, — ответила она. — Воевода будет ругать, как воевода. А я — как мама. Вместе будем. Тебе двойное счастье.

— Ой… — простонала девочка. — Я ж теперь как в нужнике: с двух сторон прижата.

— Зато не продует, — философски заметила Милана.

Добрыня подхватил её на руки, легко, по-привычке, как будто всегда так делал.

— Пелагея, — серьёзно сказал он, — если тебе иногда будет казаться, что мы много ругаемся, помни: мы не друг на друга, мы — за тебя и за всех.

— За меня… можно поменьше, — задумчиво протянула девочка. — Но если вы будете вместе напоминать мне умываться — я согласна.

— Слышь, — ткнула локтем Милана воеводу, — ребёнок у нас умный. Сразу видит, где главные риски.

* * *

К вечеру, когда песни уже звучали в хрип, кто-то завёл старую игру: «Горько!»

— Горько! — завопила толпа, сопровождающая всё происходящее с давно тренированным энтузиазмом.

Милана закатила глаза.

— Ненавижу этот момент, — честно сказала.

— Я тоже, — так же честно признался Добрыня. — Зато народ успокаивает.

— Как зелье, — вздохнула. — Горькое, но полезное.

Он наклонился. Неловко. Осторожно, потому что бок ещё напоминал о себе. Она тоже осторожно, чуть смущённо. Их губы встретились — не как в балах у столичных барышень, а как у людей, которые уже