Фельдшер-как выжить в древней Руси - Людмила Вовченко

— Иду, — кивнул он. — Ты — главный врач, я — санитар. Куда скажешь, туда побегу.

Она на секунду задержала на нём взгляд.

— Мне нравится, когда ты так говоришь, — призналась. — Ладно. Побежали. Люди сами себя без нас не вытащат.

* * *

Ребёнок оказался мальчишкой лет пяти. Красный, как варёный рак, с пятнами по всему телу и растерянной матерью, которая уже успела услышать от трёх соседок: «Это порча! Это бог наказал! Это от бани! Это от мыла!»

— Это от того, что вы всю зиму держали его в дыму и грязи, — мрачно сказала Милана. — А теперь весна, инфекция гуляет, как баба на ярмарке. Ищет, кому на шею сесть.

Она проверила дыхание, заглянула в горло, потрогала живот, расспросила, не было ли корей, оспы, скарлатины (слова были другие, болезни — те же).

— Ладно, — решила. — Не паника. Жить будет. Будем сбивать жар, поить, мазать. Чистая рубаха, чистая постель…— она осмотрела спальник мальчика, — ну, относительно. Работаем.

Работа потекла привычно. Уксусная вода, отвар, смена тряпок. Добрыня стоял у двери, в любом другом случае он был бы лишним, но сейчас его присутствие странным образом успокаивало мать: если даже воевода в доме, значит, всё под контролем.

— Ты всегда так, — прошептал он ей на ухо, когда они вдвоём выжимали тряпку над тазом. — Бегаешь между смертью и жизнью и смеёшься.

— Это я ещё тихо сегодня, — ответила. — У меня когда адреналин в крови, я могу песни петь.

— Не надо, — хрипло сказал он. — Я к твоим реформам привык, но к песням… ещё нет.

Он стоял ближе, чем следовало, помогал держать ребёнка, когда тот дёргался, менял воду, разжигал огонь. И каждый раз, когда их пальцы случайно касались, в воздухе между ними тонко потрескивало.

Мать мальчика всхлипывала:

— Батюшка говорит, что это Господь смотрит, выдержит ли он…

— Господь пусть смотрит, — отмахнулась Милана. — А мы своим делом займёмся. Господь руками людскими работает, вот он вам мои и дал. И воеводу — для тяжёлых случаев.

— Я… — Добрыня кашлянул, — да. Для тяжёлых.

— Например, когда рукавица на котле горит, — не удержалась она.

Он покраснел.

— Ты это всё запомнила?

— У меня клиническая память, — улыбнулась. — К сожалению для тебя.

* * *

Когда мальчонка заснул, жар немного спал, а мать, выжав слёзы, сознание, но не благодарность, уснула прямо на лавке, Милана выпрямилась и повернулась к Добрыне.

— Видишь? — тихо сказала. — Вот ради этого я и ругаюсь, и баню строю, и с дьяками спорю. Чтобы такие вот не уходили зря.

— Вижу, — так же тихо ответил он. — И потому… — он запнулся, — потому у меня нет права позволить, чтобы тебя забрали.

Она подняла ладонь.

— Только не называй это долгом, Добрыня. Я слышала слишком много про «рыцарский долг». Потом эти рыцари приходили и просили укол от боли в колене.

— Это… — он на секунду задержался, — не только долг.

Вот это «не только» прозвенело, как струна.

Он сделал шаг ближе. Она — не отступила. И между ними осталось меньше воздуха, чем нужно двум людям, которые считают себя разумными.

— Если… — он говорил медленно, как человек, привыкший командовать войском, а не собственным сердцем, — если всё… уляжется… если приказные отстанут… если ты не устанешь от нашей деревни, от моих людей, от меня… — он вздохнул, — я… попрошу тебя… остаться. Со мной.

Слово «жена» он не сказал. Но оно прозвучало между ними, тихо, как шепот.

У Миланы всё внутри улыбнулось и испугалось одновременно.

— Добрыня, — прошептала она, — я… в другой жизни… уже один раз не успела. Всё откладывала. «Потом», говорила. А потом… — она резко вдохнула, — не было «потом». Было стекло, сирена и… всё.

Он не всё понял в её словах, но почувствовал главное.

— Я не буду торопить, — сказал. — Но и забывать не дам. Я не умею забывать, когда решил.

— Воевода, — улыбнулась она, — вы меня прямо пугаете.

— Привыкай, — парировал он. — Ты — моя главная глупость. Очень… умная глупость.

Она тихо рассмеялась, внезапно чувствуя, как страх отступает.

— Если мы оба выживем, — сказала она, — можно будет поговорить об этом серьёзно.

— Значит, у меня есть цель, — кивнул он. — Выжить.

— Ну да, — фыркнула. — А я-то думала, до этого ты наугад воевал.

* * *

Поздним вечером, когда дьяк, наевшись, напившись, переписав часть своих сомнений в свитки и наконец заснув, храпя, как обычный смертный, Милана сидела на крыльце. Пелагея спала, прижав к груди тряпичную куклу. Деревня дышала ровно.

Она смотрела на звёзды и шептала сама себе:

— Итак, у нас: баня, мыло, колодец, нужник, несколько вытащенных с того света, один воевода с плохо скрываемыми чувствами и приказная изба, дышащая нам в затылок. Весело живём.

Сзади тихо скрипнула доска.

— Я уйду завтра, — сказал голос Добрыни. — Дьяка надо проводить до тракта. Но через пару дней вернусь.

— А я тут, — кивнула она, не оборачиваясь. — У меня дежурство бессрочное.

— Я… — он замялся, — не умею говорить красиво.

— И слава Богу, — вздохнула. — Я слишком хорошо знаю цену красивым словам. Скажи лучше… честно.

Он молчал несколько ударов сердца. Потом:

— Когда я ухожу… — произнёс он, — я теперь думаю, не как там в поле, а как ты здесь. С Пелагеей. С нашими… — он чуть улыбнулся, — соплями.

У неё защипало глаза.

— А когда ты приходишь, — сказала она, — я ругаюсь. Но внутри — выдыхаю.

— Значит, мы… — он сел рядом. — Дышим друг другом.

— Не начинай, — усмехнулась она. — Это уже почти поэтика.

— Я ухожу утром, — повторил он. — А ты… не переусердствуй. Не придумывай новых революций, пока я не вернусь.

— Нууу… — протянула она. — Маленькую — можно? Например, выучить полдеревни, что кашель — это не повод бежать к знахарке за заговором, а повод не пить ледяную воду.

— Маленькую, — согласился он. — Только не такой силы, как нужник.

— Ладно, — рассмеялась она. —