Татьяна Устименко - Хроники Рыжей (Трилогия)

– Бран! – экзальтированно завопили тролли, испуганно бросая оружие. – Это же сам бог Бран!

– Но зачем богу понадобилось нападать на своих верных слуг? – резонно усомнился сотник Гуль, морщась от боли в рассеченной губе.

– Не иначе как Бран хотел заполучить ту красивую девицу, которую наш Баргуш прячет у себя в шатре! – завистливо завопила какая–то растрепанная баба. – Ой, на беду всему племени вождь отказался от обычных женщин и решил жениться на чужеземке! Я предрекаю беду!

– Не гавкай, дура! – Сотник звонко хлопнул кликушу по щеке. – Не тебе, распустеха, лезть в серьезные мужские дела. Вождю виднее, на ком ему следует жениться!

– Увидишь еще сам, добром это не кончится! – пророчески огрызнулась обиженная женщина, держась за лицо и убираясь восвояси. – Попомнишь еще мои слова, Гуль, да раскаешься…

Но сотник лишь брезгливо усмехнулся, плюнул вослед ушедшей и обозвал ее ведьмой.

И вот если бы напыщенный Гуль знал, что женщину иногда полезно выслушать повнимательнее, ибо она тоже может оказаться права, то, вероятнее всего, он не попал бы вскорости в те крупные неприятности, подобным коих в племени еще не случалось. Ну да мужчины чаще всего руководствуются не собственной интуицией, а немудреным застарелым правилом: выслушай женщину и сделай все наоборот.

А зря…

– Слышь, Огвур, – барон игриво толкнул орка в бок, – а ведь та припадочная баба орала сущую правду!

Тысячник, терпеливо сносивший лечебные манипуляции некроманта, смазывающего чем–то вонючим его многочисленные синяки и ссадины, упрямо поморщился:

– Клянусь гоблинами, я все равно отберу Ланса у троллей!

– А может, стоит просто попросить, ты же у них теперь живое воплощение бога? – продолжал вредно хихикать сильф. – Эх, да ты хоть понимаешь, что нас из–за тебя чуть не убили?

– Правильно, – поддакнул некромант, щедро намазывая плечо тысячника какой–то белой мазью. – Нужно уметь эффектно появляться и тихо исчезать. И, надеюсь, отныне сие полезное правило запомнится тебе навечно…

– Почему ты так в этом уверен? – недоуменно приподнял брови Генрих. – Это что, твое новое заклинание?

– Лучше! – проказливо хихикнул маг. – Это троллья мазь от насморка, я наконец–то понял, какой последний ингредиент оказался в нее намешан. Смею тебя заверить, нос он прочищает отлично, а медленно соображающие орочьи мозги прочистит ничуть не хуже…

– И в чем же состоит суть лечения? – искренне заинтересовался сильф. – Долго ждать требуемого эффекта?

– Да нет… – хитро начал маг, как вдруг Огвур дико вскрикнул, подпрыгнул и вприпрыжку помчался по траве, изрыгая жуткие проклятия и поочередно хлопая себя то по груди, то по плечам…

– Последний и весьма ценный ингредиент тролльего снадобья – это дикий красный перец, – спокойно сообщил Марвин, провожая удаляющегося орка донельзя удовлетворенным взглядом. – Жгучий ну просто до невозможности! Не зря я его на собственном носу опробовал…

– Здорово! – восхищенно заржал барон. – Значит, ты намазал нашего провинившегося Огвура этой гоблиновой штукой?

– Ну да, чтобы немного проучить! – с наигранной скромностью признался некромант. – Дабы он наглядно убедился в том, что любимая солдатская фраза: «Война – войной, а обед – по расписанию» – иногда приносит больше вреда, чем пользы!

Глава 12

Мне бы очень хотелось знать, найдется ли в нашем мире хоть один человек, ни разу в жизни не совершивший ошибки или просчета. Человек, не пожалевший о каком–нибудь совершенно неудачном дне, ознаменованном тотальным невезением, и не клявшийся себе – никогда впредь не повторю этой глупости… Увы, ошибки случаются у всех, даже у самых умных и предусмотрительных из нас, причем как у людей, так и у богов. Неизбежный процесс взросления и обретения личного опыта основан отнюдь не на подвигах и достижениях, а на допущенных нами ошибках. Мы быстро забываем то, чего добились собственным терпением, выдержкой и смекалкой. Но то, ради чего мы корячились и маялись, набивали шишки и шли на жертвы, не забывается никогда.

Все самое ценное и необходимое не приходит к нам случайно или по милости богов, а добывается собственными кровью и потом, вбиваясь в память крепче, чем гвоздями, с болью и страданием. И поэтому основные вехи нашей жизни отмечены в основном не наполненными доблестью поступками, которыми можно гордиться, а преступлениями, несуразностями, промахами, ложью, изменами… Почему–то неправильные действия всегда оставляют в нашем сознании наиболее яркий след, наводя на соответствующие выводы: жизнь не настолько прямолинейна, как это кажется на первый взгляд. Почему к власти приходят обманщики и мерзавцы? Почему люди верят в ложь и боятся правды? Почему эгоизм так ловко управляет нашим сознанием, наглухо забивая совесть и здравый смысл? Почему уходит любовь? Увы, я до сих пор так и не сумела найти ответов на эти непростые вопросы…

Но я твердо уверена в одном: оплошности являются таким же необходимым элементом нашего существования, как пища, вода и воздух. Мудрость приобретается нелегкой ценой, и цена эта измеряется личными ошибками, порой фатальными. Каждая возникшая перед нами проблема таит в себе бесценный дар, способствующий нашему осознанию самого себя. Мы учимся правильно применять свои способности, оцениваем возможности, узнаем сильные и слабые стороны своей личности, постигаем свою душу. А поэтому мы зачастую сознательно создаем себе проблемы: ведь эти дары бытия учат нас главному – жить.

– Ох, внучка, внучка, ну и страшную же беду сотворила ты на этот раз! – Ворчащий старческий голосок холодным ручейком вливался в мое блуждающее во тьме сознание, возвращая его к свету и неся с собой пробуждающие покалывания, жестоко терзающие мое изломанное болью тело. – Это надо же до такого додуматься да подобное над собой сотворить… – Незримая наставница, не прекращая сурового поучения, потихоньку оглаживала мои руки, перебирая переломанные косточки и складывая их в единое целое. – Здесь ингвы [56]пройти не смогли, Ринецея не сумела, принцу Астору вся его магия не помогла, а она – глянь–ка чего наделала… – Нежные прикосновения невесомо скользнули по моим коленям, сращивая разбитые суставы и возобновляя ток крови в венах. – Э–хе–хе, – то ли восхищенно, то ли осуждающе продолжала сетовать Смерть, методично переходя от позвонка к позвонку, от ребра к ребру, – вот сумасшедшая–то и в самом деле! Вроде взрослая женщина уже, а до сих пор в голове ветер гуляет…

«Ну и что, пусть гуляет, – хотелось проказливо хихикнуть мне, но оказалось – хихикать мне нечем. – Зато от него так красиво развеваются локоны!»

– Даже ребятенка своего невинного не пожалела, – брюзжала бабушка, выправляя мои перемолотые в мелкое крошево челюсти и восстанавливая выбитые зубы. При этих ее словах в моем размозженном сердце ворохнулся приступ панического страха, но я тут же успокоилась, потому что бабушка любовно огладила мой живот: – Да нет, жив наш бесценный малыш, ничего с ним не случилось. Ох и крепкий же парень вырастет… – ласково ворковала Смерть, перебирая мои залитые кровью волосы, заботливо вычищая из них кусочки мозга и восстанавливая раздробленную черепную коробку, – будущий повелитель…

Внезапно я поняла, что вполне способна видеть правым глазом, а чуть позже – и левым. Затем в мои уши ворвался разрозненный набор противоречивых звуков, постепенно сложившийся в мелодичное птичье пение. А потом в легкие неожиданно влился целый водопад свежего, упоительно сладкого воздуха, я вздохнула, закашлялась и… рывком приподнялась на локтях, удивленно осматривая этот новый мир, в который я вторглась без приглашения, да еще и столь дерзким образом…

Мы сидели на краю бездонного обрыва, бестрепетно болтая опущенными вниз ногами, смеясь и ничего не боясь. А чего, спрашивается, должны бояться люди, только что пережившие возрождение из мертвых? В нескольких шагах за нашими спинами валялась безобразно сплющенная рудничная клеть, еще хранившая на своих прутьях капли запекшейся крови да несколько лоскутков черной и белой кожи. Мы перешагнули через страх и боль, прошли сквозь смерть, а сейчас – легкомысленно предавались самым обыденным жизненным удовольствиям, почему–то сразу ставшим необычайно приятными и притягательными. Вот ведь как случается: потеряв все, начинаешь ценить малое…

Молоко в кувшине оказалось изумительно холодным, а булочки, лежащие в сплетенной из соломки корзиночке, – обжигающе горячими. Шумно прихлебывая из запотевших глиняных кружек и громко чавкая, мы с упоением воздали должное потрясающей стряпне моей бабушки Смерти. Кса–Бун, будто маленький, до ушей перемазался в сахарной пудре, чуть ли не целиком заглатывая обсыпанную маком и марципанами выпечку да на все лады, пафосно расхваливая мастерство божественной кухарки. Наконец корзинка с угощением опустела. Я собрала крошки и высыпала их перед спустившейся с дерева малиновкой, честно заслужившей свою часть трапезы. Наверно, раскидистая, перекошенная от старости ива, росшая на краю обрыва, служила ей постоянным домом, потому что среди листьев я заметила маленькое гнездышко, а в нем – три пестрых яйца размером не больше ногтя. Под нашими ногами клубился молочно–белый туман, причудливыми завитками выплывая из темного провала под скалой и неся с собой пряный запах мокрой травы. Чуть рассеянный, отливающий опалом свет струился меж низко нависших облаков, придавая окружающему нас ландшафту налет некоей сонной, мистической нереальности. И мне вдруг стало так хорошо, что хотелось остаться здесь навечно, ничего не делая, а бесконечно предаваясь ленивым мечтаниям и убаюкивающей полудреме.