Восхождение язычника 2 - Дмитрий Шимохин

— В общем, надо телегу чуть дальше прогнать, лошадь отпустить, справа будет речка, что в море течет, туда и столкнете телегу, хорошо? — Никита нас осмотрел.

Мы лишь кивнули и втроем полезли на телегу.

— Горисвет, ты с нами, Яромир с Володаром и вдвоем управятся.

Направил кобылу вперед прямо по дороге. Она шагала мерно, никуда не спеша, и спустя час мы увидели небольшую речушку, о которой и говорил Никита.

— Яромир, — отвлек меня Володар.

— Аюшки, — я обернулся к нему, а он шуровал в телеге.

— Здесь семь кувшинов вина, ну, жалко его топить, давай заберем.

— Жалко, но давай возьмем четыре, нам обратно пешком топать.

— Ну хорошо, — было видно, что братцу жаль бросать просто так вино.

Распрячь кобылу не составило труда, вот только она никуда уходить не собиралась, а, наоборот, всячески начала ластиться.

— Хорошая, ты хорошая, — я оглаживал ее морду, — тебе идти надо, ну что ты, старушка, сходи погуляй, — вот только у кобылы было свое мнение. Так что мне пришлось ее больно ударить по крупу, она заржала с какой-то обидой и отбежала от нас. Пока я занимался лошадью, Володар выложил приглянувшиеся ему кувшины.

Столкнул с братом телегу с дороги, и, когда она скатилась вниз, мне пришлось в неё впрягаться, берясь за оглобли, а Володару вставать сзади и толкать, через пару минут мы ее спихнули в пучину вод.

По пути к руинам мы с Володаром опорожнили один из кувшинов, вино было слабенькое и совсем не кислое, а главное, хорошо утоляло жажду.

— За что, господин мой? Я же вам верно служил больше двадцати лет, где же я вас подвел, — раздавался из руин испуганный голос Юстина.

Очнулась птичка и уже поет.

Повернув и зайдя, мы увидели, как родичи спокойно сидят возле стен, а Юстина подвесили за руки на выпирающий камень.

— Ты кому это рассказываешь, а, Юстин? Неужто я твою манеру изворачиваться за двадцать лет не выучил, — вкрадчиво говорил Никита, крутя в руках нож.

— Эх, все скажу, все скажу, господин, но зачем так-то? — и Юстин обвел нас взглядом. — Неужто нельзя по-другому.

— Сказывай давай, — Никита уперся взглядом в Юстина.

— Грешен я, господин, грешен. Продавал втихую торговцам мимо вас персики, оливы и другие фрукты, что поместье приносило, я все деньги верну, все до монеты. Неужто надо было так, а, господин Никита?

— Не о том ты речёшь, Юстин, все извернуться хочешь, — и Никита покачал головой.

— Так я не понимаю, в каких грехах вы меня вините, я же предан вам был и всей вашей семье, аки пес, — у Юстина даже на лице выступили слезы.

— О грехах мне тут толкуешь, о вере вспомнил, а что же раньше не вспоминал о том же грехе прелюбодеяния, а, Юстин? — у Никиты играли желваки на лице, а голос был угрожающий. Было такое впечатление, что он еле держит себя в руках.

Вот только на секунду на лице Юстина промелькнуло понимание.

— Не знаю ничего, господин, о чем вы говорите. Ничего не знаю, я только верно вам служил, — заскулил управляющий.

— Я же тебя на куски резать буду, тварь, пока ответ не получу, пока ты в муках не сдохнешь, — начал бушевать Никита.

— Убийство — это грех, нельзя, нельзя, так в заповедях сказано, пощадите, господин, я ничего не знаю и не ведаю, — продолжал брехать Юстин.

Походу, это надолго, попробую немного помочь.

— Никита, дозволь мне поговорить с этим червем. Только переводи, — я обратился к своему новому другу.

Никита бросил на меня бешеный взгляд и кивнул.

— Смерть — это привилегия, и будет облегчением твоим, ты сам будешь молить о ней, но тебя никто не услышит. — Я приблизился к Юсину и смотрел ему в глаза с веселей ухмылкой. — Для тебя ад будет уже здесь, на земле, а за дела твои никаких райских кущ у тебя и не будет.

Никита переводил мои слова, и, когда он закончил, я вновь начал говорить.

— Так что грех убийства на Никиту не ляжет, ты проживешь столько, сколько отмерил тебе бог, и каждый день будешь молить о смерти, но тебя никто не услышит и никто тебе ее не дарует.

И Никита вновь взялся за перевод, ни он, ни Юстин, ни родичи не понимали, о чем я толкую.

— Сначала мы отрубим тебе руки по самые плечи, а после и ноги по самую задницу. А ты будешь орать и молить о пощаде, рассказывая все, что надо. А после мы отрежем тебе уши, выколем один глаз и последним вырвем твой поганый язык, — мой голос стал вкрадчивым, словно я девушке шепчу нежности на ушко. — И таким ты будешь жить всю оставшуюся жизнь, ты ни слова не сможешь сказать и не услышишь других, будешь смотреть на этот мир своим единственным глазом, а Никита будет о тебе заботиться всю оставшуюся жизнь.

Ты будешь молить о смерти, но ты ее не получишь и в этих мучениях проживешь очень долго. И никакого греха убийства.

Юстин молчал, а его глаза округлялись по мере перевода Никиты, и того, как в его голове образовывалась картина, которую я рисовал.

А после я увидел, как у пленника мокнут штаны.

— Нет! Только не так, я все расскажу, убери его, убери, — Юстин начал верещать и забился в своих путах.

Я же отошел к своим родичам.

— Это жестокая казнь, — с дикими глазами посмотрел на меня Горисвет.

— Главное, он в нее поверил, и нам не придется здесь проводить весь день.

И Юстиан начал говорить и рассказывать, как недодавал плату слугам и присваивал её себе, как разбавлял вино, подающееся на стол к Никите, как пользовал рабынь и служанок. А также как помогал соседу Никите, Аристарху. Как он провожал его в опочивальню к Агнии, а ведь поначалу она его не пускала и даже те подарки, что дарил Аристарх, выкидывала в помойную яму.

Когда они были молоды, Аристарх и Агния, любили друг друга, но Отец Агнии предпочел отдать дочь замуж за Никиту, там были какие-то свои семейные заморочки. А после сердце Агнии все же растаяло, и она начала пускать в свою опочивальню Аристарха. А Юстин за свою помощь получал хорошее вознаграждение, да и сына смог пристроить чиновником благодаря протекции Аристарха.

— Ах ты тварь, — и Никита в бешенстве набросился на Юстина и начал бить его ножом. — Тварь, сука, урод, — не успокаивался Никита, продолжал наносить удары уже по трупу Юстина.

И лишь спустя минут пять он успокоился и сел на камень, прикрыв голову