Пересмешник на рассвете. Книга 2 - Дмитрий Геннадьевич Колодан

отличает именно стремление к невозможному. Хавьер не был до конца уверен, что эта максима применима в данном случае, но решил не забивать голову подобной ерундой. Там и без того слишком много всего скопилось. Те же красные пятна, например.

В итоге он справился. Ну, почти, мелкие недочеты не в счет. Только природа ведь не терпит пустоты? Избавившись от внушительного объема жидкости, организм стал требовать, чтобы ему компенсировали убытки. К счастью, с этим оказалось легче. Вывернув кран, Хавьер припал к нему губами еще до того, как потекла тоненькая струйка теплой рыжей воды. И как только первые капли смочили язык и горло, Хавьер осознал одну простую вещь: нужно пройти через ад, чтобы понять, что такое настоящее блаженство. Он пил жадно, наслаждаясь каждым глотком, он высасывал воду из крана, и ему все было мало. Никакие тонкие вина, никакой бренди не могли сравниться с этой тухлой ржавой водицей. Он бы продолжал ее пить, даже если б к его затылку приставили пистолет и взвели курок.

Жаль, никакое блаженство не может длиться вечно. Выхлебав половину канала Святого Мартина, Хавьер с тоской понял, что больше ему не осилить. Пить все еще хотелось, а вот места для воды не осталось. Вот почему с алкоголем так никогда не бывает? Его пьешь до тех пор, пока он есть, и никаких тебе «в меня больше не лезет».

– Дрянь, – сказал Хавьер. – Гадство какое-то…

Держась двумя руками за края раковины, он выпрямился. И очень огорчился, обнаружив перед собой круглое зеркало, из которого таращился лохматый красноглазый урод с опухшим лицом. Вид у этого типа был… краше в гроб кладут, прям так и захотелось от души врезать ему роже. Но Хавьер сдержался, ограничившись парой неприличных жестов. Пусть знает.

Когда он возвращался к кровати, походка стала увереннее, да и комната перестала дрожать и трястись. Вот она, живительная сила самой обыкновенной воды, о которой столько говорят на лекциях в «Обществе Трезвости»! Он-то думал, что это бред, а оказывается, вот оно как. Хавьер как-то побывал на одной такой лекции – Ивонн заставила.

Мысль об Ивонн оказалась совершенно не к месту. Хавьер остановился, и лицо его помрачнело. Ведь изгнал же эту сучку из головы, а она все равно пролезла! Вот же гадюка, змея подколодная, дрянь, но… Хавьер вздохнул: дрянь красивая и настырная. Так просто от нее не избавишься.

Так он и стоял посреди комнаты, раскачиваясь, как тоненькое деревце на ветру, и думал, думал, думал так, что у него мозги заскрипели. Что же делать-то? Плюнуть и забыть? Казалось бы, что проще? Но Хавьер понимал, что ничего не выйдет. Он же художник, вот в чем дело, а любому художнику, хочет он того или нет, нужна муза. У всех она есть. У Вима Винкерса это бесконечные натурщицы, имен которых Хавьер не помнил; Санкре тот еще дуралей, а нашел себе фею соли. Ну а его музой, черт бы ее побрал, была Ивонн Ванмеер. Он имел ее в хвост и в гриву, поскольку только так и положено обращаться с музой, он изменял ей напропалую и жил за ее счет, но при этом он любил ее до одури, так, как ни один мужчина не любил ни одну женщину. Она была его… водой. Точно, именно водой. Той самой живой водой из сказок, что воскрешает мертвецов. Без нее он был пустой оболочкой, всего лишь куском говорящего мяса.

И вот теперь она его бросила. Продала брешистам, сучка драная, и Хавьер не представлял, как ему жить дальше. Дело было не в самом предательстве, хотя обида жгла сердце раскаленным железом, а в том, что она вырвала из его души слишком большой кусок, оставив взамен черную дыру. И чем ее заполнить? Найти себе другую музу? Но разве есть на свете хоть кто-то, кто мог бы сравниться с Ивонн Ванмеер?

Шаркая ногами по полу, он вернулся к кровати и сел на краю, обхватив голову руками. Ну почему мир так жесток и несправедлив и почему именно с ним? Вопросы, вопросы, от которых только голова пухнет, а ответов, как ни старайся, не найти. И вот еще вопрос: все-таки где он находится? И как здесь очутился? Последнее, что Хавьер помнил, – это то, как они с его лучшим другом Антуаном удирали из «Лошадки», преследуемые толпой злобных брешистов во главе – кто бы мог подумать! – с самим Президентом Республики. Президент размахивал букетом цветов так, будто намеревался отхлестать им Хавьера, как некогда его отхлестала Ивонн за то…

Ну вот! Опять она пролезла в его мысли! Он ударил себя ладонями по щекам, но это не помогло: Ивонн все так же смотрела на него и улыбалась, а из-за ее плеча ухмылялся, как огромная жирная жаба, Президент Республики, потрясая букетом кладбищенских лилий… А затем – Хавьер так и не понял, был ли это сон наяву или пророческое видение – он увидел, как Президент схватил Ивонн поперек талии и поволок в темноту.

Видение было настолько ярким, что от неожиданности Хавьер дернулся, да и свалился с кровати, сильно ударившись бедром об пол. Заскулив, как побитая собака, Хавьер завалился на бок, скорчившись и прижимая колени к груди. Ну почему?! За что этот мир так его ненавидит?!

Сколько он так пролежал, упиваясь жалостью к себе, – Хавьер не знал. Боль в теле прошла быстро, но боль в сердце никуда не делась. А еще он думал над тем, что же могло означать его видение. Президент хватает Ивонн и тащит ее во тьму… Что это вообще такое? Галлюцинация или знак свыше? Ну конечно знак! Именно он, Президент Республики, виновник всех его бед. Именно из-за него… Этот самолюбивый жиртрест не только высосал из страны все соки и довел ее до полного разорения. Он еще и на женщину его позарился. Пусть и не в прямом смысле, но сути это не меняет. Это из-за гнилой президентской пропаганды Ивонн его продала. Вот если бы она слушала радио «Кукабарра», она бы нипочем так не поступила… Но в этой стране всюду один Президент! На каждой стене висит его гнусная рожа, из каждого радиоприемника звучит его голос, в каждой газете… Хавьер понимал, что в его логических построениях полно неувязок, но ему было плевать. Ему важно было найти виноватого, и Господин Президент подходил на эту роль, как никто другой. Знать бы, как до него добраться, уж он бы…

Тут Хавьер заметил кое-что странное, и поток сумбурных мыслей