Брелок желаний - Георгий Александрович Егоров

Мы бежали, петляя между домами, перескакивали через мусорные баки, чуть не попали в ловушку с провалами под ногами — там кот среагировал молниеносно и буквально вытащил нас из пасти бетонной ловушки.

— Моя лапа — мой щит, — усмехнулся он.

Наконец, добежав до парка, где уже поджидал наш арендованный автомобиль, мы влетели внутрь, захлопнули двери и рванули.

В это время в темноте улиц послышался возмущённый рев моторов — охрана не собиралась сдаваться.

— Пацаны, — сказал я, — если выживем, я куплю каждому по огромному пиву.

— Я предпочитаю виски, — сказал кот, устроившись на заднем сидении, — и никаких вопросов.

Мы рванули по ночным улицам Киото, прячась от фар и камер.

Вдалеке, как в лучших триллерах, вдали замелькали полицейские машины.

— Вот это и есть выход из жопы, — сказал я, крутя руль и мчась к свободе.

Когда мы наконец пересекли городскую границу, оставив за собой храмы, турели, дроны и охранников с лицами, как у людей, которым недоплатили за переработки, я не чувствовал облегчения. Я чувствовал выживание. Словно сердце ещё билось по инерции, а реальность казалась слишком хрупкой, чтобы в неё поверить.

Мы встретились с Пайкой в условленном месте — у стоянки заброшенного караоке-бара на окраине Осаки. Она уже ждала. Стояла у машины в солнцезащитных очках, хотя солнце ещё даже не вставало. Крутая. Как будто она — не певица, а глава японской мафии, и мы только что у неё в долг попросили сто тысяч долларов и немного счастья.

— Ну как? — спросила она, когда мы вышли из машины, пахнущие гарью, пылью и лёгкой паранойей.

— Хранилище нашли. Брелок на месте, охрану обманули, ухо статуи по-прежнему оторвано, — буркнул Григорий, на ходу стряхивая с лап пыль из-под японского подземелья. — Всё как планировали. Почти.

— Кроме того, что за нами теперь охотятся и, возможно, мы официально в списке террористов, — добавил Боб.

Пайка кивнула. Улыбнулась. Как будто знала, что так и будет. Потом открыла багажник.

— Лезьте. Там спальники, вода и… доширак. Вы заслужили.

Мы переждали день. В мотеле у берега. Вдали от камер, людей и храмов. В комнате, где пахло морем, стиральным порошком и чем-то отдалённо напоминающим детство.

Я не спал. Я смотрел в окно. На улицу. На небо. На Пайку, которая репетировала в наушниках, не зная, что я на неё смотрю. Японское солнце медленно вставало, как будто у него была тяжёлая смена, и оно тоже хотело остаться в кровати.

Я был жив. Мы были живы. И у нас был артефакт.

Но главное — был момент. Ощущение, что всё — не зря.

Вечером был её концерт.

Стадион на двадцать тысяч человек. Огни. Шоу. Лазеры, голограммы, экран размером с дом. Я стоял сбоку, в технической зоне, в капюшоне, со значком "служба безопасности".

И, чёрт возьми… Я такого не видел никогда.

Она вышла — не как девушка, которую я знал. А как легенда. Как ураган. Пела, кричала, танцевала, словно держала мир на кончиках пальцев. Толпа ревела. Я стоял, и внутри меня всё горело — от восторга, от гордости, от желания подойти к ней и сказать всё. Всё, что накопилось с того дня, когда мы встретились.

Но не сказал.

Потому что знал — пока рано. Она в огне. А я ещё не готов быть тем, кто в этот огонь войдёт.

Я просто смотрел. И полюбил Японию. Всей душой.

Как любил её. Ту, что сейчас светилась на сцене. Ту, что не знала.

Пока.

ГЛАВА 19 «ЭТО ВСЕ, ЧТО ОСТАНЕТСЯ, ПОСЛЕ МЕНЯ»

Самолёт летел в Россию, разрезая облака, как скальпель реальность. Мы с Григорием сидели в хвосте салона — он, как всегда, вальяжно развалившись в кресле бизнес-класса, я — в размышлениях.

Ещё до посадки в аэропорту Кансай мы заключили негласное соглашение: как только получим последний брелок, не сливать его сразу, как остальные. Подождать. Остынуть. Взвесить всё. Это было не просто ещё одно приключение — это был конец. Или начало. И такие вещи не делают с наскока.

Нужно было вернуться домой. Только не в Москву — туда я больше пока не хочу, — а в Смоленск. Проведать маму и младшего брата. У него ведь должен был начаться новый учебный год. Новые тетрадки, линейка, сменка и карманы, забитые всякой мальчишеской ерундой. Мама, как обычно, была на связи — она всегда знала, в какой я стране или хотя бы в каком часовом поясе. Но так и не могла понять, откуда у меня деньги: на их поездки, на виллу на Бали, на бронь в отелях, в которые пускают только по рекомендации.

Первое, что она спросила, когда я связался с ней по видео связи — нет, не «как ты» и даже не «жив ли ты» — а: — Где кот?

Она любила Григория. Хотя, когда я впервые притащил его домой от заводчика, мама была не в восторге. Порода — редкая, морда как у египетской богини, уши как у радиолокатора. Цена — как у подержанного «Лексуса». Я тогда всё лето пахал на каких-то стройках, автовокзалах и доставках, чтобы его купить.

Потом, правда, полюбила. Он её тоже. По-своему, конечно. Мог утащить котлету со сковородки, но при этом утром лежал у неё на груди, грея и урча, как домашняя мини-печь.

И, конечно, мама была в шоке, когда я сказал, что теперь работаю... ну, в общем, «много, где». И что Григорий со мной — всегда.

— Тебе кота с собой разрешают брать? — удивилась она.

— Ну, он у меня как бы... личный переводчик.

— На кошачий, что ли?

Я лишь усмехнулся. Ну не рассказывать же ей, что Григорий теперь администратор вселенной, говорит по-русски без акцента и, в принципе, способен пересдать ЕГЭ за весь Смоленск. А скажешь — вызовет дуркоманду. А те, знаешь, не церемонятся. Накачают тебя, и будешь ты потом пускать слюни в подушку, рассматривая трещину на потолке как портал в Нарнию.

В общем, сижу я в кресле самолёта, в своих мыслях. А Григорий, этот ушастый паразит, как всегда, вынырнул, не спрашивая разрешения:

— Ну чё, задрот Смоленский? Как сам?

— Гад ты, Гриша. Не хочу с тобой разговаривать.

— Ну не дуйся. Что дальше делаем? Ты же просил не синхронизировать брелоки — я не стал. Хотя, честно говоря, чешутся лапы.