Брелок желаний - Георгий Александрович Егоров

— Да ты даже в дверь сам не можешь открыть, — буркнул Боб.

— Я стратег. Не инженер. У нас у каждого свои функции. Я — мозг, ты — мышцы, Матвей — водитель, и мы всё ещё не в Белоруссии. Что за отстой?

Впереди зажглась табличка: "Sopoćkin. 4 км". Под ней кто-то приписал фломастером: "Nie pytaj" — «Не спрашивай». Хорошее начало.

— Там должна быть заброшенная станция. Через неё и пойдём. «Погранцы в это время дежурят в основном у крупных трасс», —сказал Боб, указывая на узкую тропу, у которой могли бы сниматься слэшер-фильмы. Или просто похороны.

— А машина?

— Машина сгорит.

— Что?

— Ну, не буквально. Просто останется тут. Григорий замаскирует.

— Я кот, а не иллюзионист! — возмутился Григорий. — Хотя если кинешь мне сосиску, я подумаю.

Мы свернули. Колёса хрустнули по гравию, как будто мы переехали чей-то польский огород, и, может быть, так и было. На заброшенной станции стояла тишина. Такая, что даже Григорий замолчал. Воняло плесенью, тоской и, кажется, чьими-то забытыми мечтами.

— Сюда, — прошептал Боб, ныряя в какое-то чёртово подвальное отверстие. — Это вентиляция бывшего КПП. Её использовали в девяностых для контрабанды дешёвой водки и видеокассет VHS с Жан-Клодом Ван Даммом.

— Звучит надёжно, — буркнул я. — А что, если она обрушится?

— Тогда ты умрёшь как герой VHS-эры. Почётно.

Ползли мы, как черви: я вперёд, Боб за мной, Григорий — как посол острого сарказма — ехал у меня на спине.

— Почему я всегда сзади? — ныл Боб.

— Потому что ты последний присоединился к партии, — прошипел я, зацепившись штанами за кусок арматуры. — И у тебя самая большая задница.

— Это мышцы! Я в качалку ходил!

— В 2009?

— Да.

Выбрались. Нас встретил пограничный столб с флагом и табличкой: "Республика Беларусь. Добро пожаловать. Нарушителям — пиздец."

— Всё. Почти дома, — выдохнул я.

— В смысле "почти"? — удивился кот. — Ты как будто в Брест приехал, а не в параллельную реальность, где президент бессмертен, а колбаса — по ГОСТу времён Брежнева.

— Где ближайшее жильё? — спросил Боб, стряхивая с себя слой паутины, который можно было сдавать в музей.

— Вон там, — показал кот на деревню, где светилась одна лампочка. — Судя по запаху — козы, вяленый укроп и старушка по имени Нина, которая знает, что такое «переправить людей без лишних вопросов».

— Откуда ты это знаешь?

— Я читал её блог. Он на "Одноклассниках", но глубже, чем кажется.

Мы побрели по полю, измученные, грязные, но живые. Сзади — Польша и погоня. Впереди — неизвестность, Беларусь и, возможно, баба Нина с самогонным аппаратом.

— У нас всё получится? — спросил я.

— У нас всё получилось, — сказал Боб.

— Еще нет, — вздохнул Григорий. — Но будет весело.

Деревня называлась Мохновичи. Не то чтобы официально — так её называли местные, потому что трава тут росла до колен, а иногда и до подбородка. Пахло влажной землёй, сеном и немного — старой военной техникой. То ли тут когда-то был гарнизон, то ли один из тракторов пережил Афган.

— Выглядит мирно, — сказал Боб, — хотя я чувствую, что в этом селе кто-то точно умеет делать взрывчатку из кефира и гвоздей.

— Это просто бабка Нина, — сказал Григорий, указывая хвостом на дом с одинокой лампочкой у окна. — Она тут местный центр вселенной. Варит, лечит, лечит варкой, и однажды подралась с лосем. Победила.

Дом был деревянный, с крыльцом, которое скрипело на всю округу, как старый театральный актёр в мюзикле «Колхоз 2049». Я постучал. Тишина. Потом снова. Из-за двери раздался голос — как будто молочный танк заговорил:

— Кто там?

— Путешественники, — сказал я, выдав вежливую версию «мы беглецы, спасите нас от маньяков с дипломами бухгалтера».

— Ночь на дворе. У меня сын в Москве, дочка в Польше, внук в тюрьме. Вы кто?

— Люди, — честно ответил я.

— Люди, говорите… а кот у вас есть?

— Есть, — буркнул Григорий. — я тут.

— Значит, можно. Только не гадьте в сенях, а то у меня там икона.

Дверь открылась. Перед нами стояла женщина лет под сто, но с глазами, как у разведчика в отставке. Волосы — седая волна, фигура — как у человека, который может поднять мешок картошки и ещё три — по приколу.

— Заходите, — сказала она. — Только быстро и без вопросов.

Мы вошли. Внутри было тепло, пахло вареньем, дегтем и каким-то подозрительно вкусным супом, в котором, возможно, плавала либо курица, либо нечто, что раньше жило в лесу и курило трубку.

— Вас кто послал? — спросила она, ставя на стол миски.

— Никто. «Просто бежим», — сказал я.

— От кого?

— От людей Польского политика. Очень злого. Его зовут Козинский. Его люди хотят убить нас, потому что мы… ну… забрали кое-что.

— Он что Саурон? Или Пилсудский в зомби-версии? — хмыкнула бабка. — Я таких на сковородке жарила в сорок пятом.

— А вы точно не шпион? — уточнил Боб.

— Было дело. Но я теперь на пенсии. Сижу, шью коврики, передаю инфу через варенье.

Григорий запрыгнул на лавку, развалился:

— Ты мне нравишься, бабка. У тебя есть стиль.

— Ты тоже ничего, кот. Только лапы мой перед едой. Тут не бардак.

Она поставила на стол банку с надписью «Малина. Но не та», и рюмки — старые, гранёные, с узорами, как в фильмах, где все либо пьют, либо стреляют, либо и то и другое.

— Это самогон. Чистый. Крепкий. Если после него вас не разорвёт на химическом уровне — значит, вы достойны идти дальше. Я выпил. Вкус был… ну, он был. Это точно. Челюсть слегка отошла назад, мозг обнулил Windows. Боб не пил и видя мои глаза, засмеялся.

— Ну что, живой? — улыбнулась бабка.

— Похоже, да, — выдавил я. — Или это чистилище с доброй бабушкой-надзирателем?

— Ха! Это только начало. Завтра вас отведу к деду Семёну. Он тут на болоте живёт. Через него можно перебраться дальше. Он делает документы из бересты. Ну и лодки, конечно.

— Из бересты?

— Не только. Иногда из холодильников. Главное — не задавать