Граница нормальности - Цогто Валерьевич Жигмытов

в мусорку без жалости. Начавшееся со свадьбы и закончившееся с рождением Наташки, приземление прошло в целом удачно, без травм. Да, скурвился, да, быт сожрал, ну и что?

А тут он, со своей зелёной спиной, об которую ножики ломаются. И неизвестно ещё, что он с этим нариком сделал. Ну правда ведь, неизвестно. Я тоже могу про припадок какой рассказать.

Куртку-то зачем надо было выбрасывать?

И Гришан понял. Он так-то сообразительный.

– Ну ладно, – говорит. – Пойду я.

И пошёл. Даже чаю, как говорится, не попил.

Посидел я так минуты три, в стенку тупя, и только, значит, собрался как следует себя изгнобить – сука, трус, баба, сдал кента, предал, чего уж там, – как в дверь звонят. Я поначалу решил, что это Гришан вернулся мне всечь, вразумить, так сказать, по-мужски, с полным на то правом, кстати.

И мысли мои от звонка этого совсем по другому руслу потекли.

Предать можно только близкого человека, это понятно. Ну а если человек думает, что он тебе близок, а ты так не считаешь, это как? Ну любой бомж с рынка придёт к тебе и скажет – друг! Вполне искренне, кстати, скажет, почему бы и нет. Ты от него отбежишь подальше – это, получается, тоже предательство, что ли? То есть – сначала надо помочь, а потом уже разбираться. Ага. Ага. С какой стати мне оправдывать ожидания, возложенные на меня другим, совершенно посторонним человеком? Значит, дело, как всегда, в деталях. Гришан, понятно, не бомж с рынка. Он меня в некоторых аспектах получше знает, чем моя законная супруга. Он, таким образом, связан со мной. Грубо: он потонет, я потону. А то, что я сейчас сделал (или не сделал) – это попытка эту связь уничтожить. Получилось ли? Он же по-прежнему знает меня, знает, в конце концов, где я живу, знает, чего хочу (хотел когда-то), знает, чего боюсь (боялся когда-то). Связь никуда не делась, можно лишь рассчитывать на его благородство и гордость, что он не даст этим сведениям хода… Это получается, что предательство – ещё и крайне невыгодное и рискованное дело.

Крепок я всё-таки задним умищем, ох как крепок.

Я встал и пошёл к двери, она уж ходуном ходила, и звонок беспрерывно пиликал. Где-то краешком подумал – как это возможно, одновременно так грохотать и звонить, и не додумал, открыл дверь, даже рожу невольно сморщил и челюсти схлопнул: ща ведь как прилетит!

Но нет, не прилетело. Стоит какая-то тётя среднего возраста, с сумками, очень злая.

– Женя, – говорит, – ты чего? Пьяный, что ли?

– Я Женя, – говорю. – Нет, трезвый. А вы – кто?

– Пьяный, – утвердительно произносит и в дверь мимо меня нацеливается с сумками, по-деловому так.

– Э, – говорю, – вы куда.

Тут она встала – нос к носу со мной.

Высокая.

И запричитала.

– Женя, ты когда успел, скотина? Я тебе комедию-то поломаю щас! А ну пусти меня быстро, и так целый день носилась, тебя мне тут ещё не хватало! Сумки возьми, нет, не бери, сволочь, разобьешь ведь ещё, ну гад, а ну пусти!

И ломится в квартиру по-прежнему, внагляк. Я встал стеной, плечом проход закрыл, вторым дверь подпер и коленом ещё добавил. И потихоньку так её выпихиваю. Хватит мне чудил на сегодня, то Гриша со своей кожей, то эта мошенница. Жена ещё вон скоро придёт, увидит, вообще будет веселье.

– Идите, – говорю, – гражданка, домой. Нечего тут ловить вам.

Она отпрянула и смотрит прищурившись.

– Ты же трезвый, Женя, – говорит так нехорошо.

– Трезвый, трезвый, – говорю и двери закрываю.

А она ногу припихивает и как заорёт в глубь квартиры:

– А ну показывай, кто там у тебя! Вылазь, сучка! Отпуск у него, ишь! Домой баб водит, совсем охренел! Маринка, если это ты, убью-придушу сучку! Я тя сразу раскусила, под дурачка решил, вылазь, покажись, гадина!

И прорвалась таки, сумки по всей прихожей разлеглись: морковка, масло, продукты какие-то… И шнырь в спалью, а оттуда – шнырь в ванную. Ну, думаю, всё, дамочка. Щас мы будем говорить с вами с позиции грубой силы, а возможно, и силовой грубости. Пошёл за ней, аккуратно так прихватил её за жакетик. Думаю, щас будет драка, только бы не царапалась! Ногти у ней, я заметил, короткие, такими хуже всего достаётся.

А дамочка как куль – бдрынь на пол у ванной. И шепчет так трагически:

– Нету ж никого, Женя.

– Нету, нету, – а сам думаю, чего ж делать-то теперь.

Она глаза подняла и жалобно так говорит:

– Женечка, – говорит. – Ты что ж, меня совсем-совсем не узнаёшь, Женечка?

И так со слезой она это сказала, что я повёлся. Вгляделся – лицо как лицо, обычная женщина, чуть постарше меня, может, лицо усталое, морщинки вон пошли, мешочки под глазами, накрашена наспех…

– Я жена твоя, Женечка, Лена я!

И рыдает, на полу сидя.

Тут меня отпустило. Всё стало ясно.

Обычная сумасшедшая. Что там делают в таких случаях? Ноль три?

– Тихо, тихо, – говорю. – Найдётся ваш муж. Вот стульчик, садитесь, чего на полу сидеть. Сейчас мы позвоним, ваш муж приедет и заберёт вас домой.

Взял трубу, начал набирать ноль три, и тут подумал, что у неё, похоже, есть мобильник. Может, действительно позвонить мужу? Ну или кто там будет в телефонной книжке под именем «Дом».

– А у вас телефон есть? – спрашиваю осторожно.

Она смотрит на меня пристально и вынимает телефон. Есть.

– Давайте я позвоню к вам домой, – говорю максимально естественно и просто.

Получилось.

Даёт трубу.

Сонерик, отлично. Люблю эти телефоны. Быстро нахожу «ДОМ», звоню. Показываю ей дисплей – ну чтоб чего не подумала, вдруг я в Зимбабве звоню за её счёт.

И тут у меня в руках труба, моя которая, домашняя – как зазвонит!

Я аж выронил – и мобильник этой, и трубу саму.

А она смотрит на меня, будто её у меня на глазах на куски разделывают.

Я трубу поднимаю, а она свой мобильник и говорит в него:

– Это мой дом, Женя, – говорит так тихо и медленно. – Я Лена. Я здесь живу. Ты мой муж, Женя.

И в трубке – то же самое, на полсекунды позже.

Ну, тут я, видимо, не выдержал, поплыл.

Очухиваюсь.

Лежу по-прежнему на полу, но прихожая какая-то немножко другая. Или это от треволнений мне так кажется. И подушка диванная под головой. Лена эта успела переодеться, влезла в Наташкин халатик и тапочки.

Наташка!

Сейчас же придет Наташа!

Вы не подумайте чего – она женщина далеко не глупая, но