Саат. Город боли и мостов - Дарья Райнер

тенью. Плоской, невыразительной, бесформенной. Умбра сливается со стенами домов и пятнами черноты на тротуарах. Движется бесшумно, избегая света фонарей. Многие из них разбиты – свет ушёл. Теплится за ставнями.

Гиены патрулируют Внутренний круг. Тушат редкие пожары. Загоняют буйных под крыши и рисуют знаки. Улицы с заражёнными домами перекрыты бетонными блоками. Конечно, они никого не удержат, только служат предупреждением. Завтра в ратуше снова соберётся Совет, имея на руках цифры, а в сердцах – ужас.

Он теперь повсюду, внутри и снаружи. Умбра прикладывает руку к животу: именно там гнездится её страх. Сколько себя помнит, она представляла его живым: не червь и не паук, а нечто среднее, похожее на сколопендру со множеством лапок, скребущих, щекочущих, неугомонных… Иногда чудовище затихало и сворачивалось клубком, чтобы уснуть на время, а, проснувшись, в голодной ярости впрыскивало под кожу яд. Жгучая отрава разгоняла кровь и заставляла бежать при малейшем признаке угрозы. Между вариантами «бей» и «беги» Умбра всегда выбирала последний. Или почти всегда.

Бег отнимает много сил: в этом его главный недостаток. Если бы у неё выросли белые крылья, Умбра бы перелетела мосты и оказалась в Крепости. Но такое бывает только в сказке про колдуна и деву-лебедь. Ёршик морщил нос, а Умбра любила такие истории. Ей казалось, что красота не идеальна, не выверена, не стройна, и нет смысла требовать от неё чего-либо. Всякая красота прячется в создании: глиняной фигурки с руками-веточками, или ожерелья из мелких ракушек, или вот платья, которое скроено и сшито с любовью… И так же легко красоту можно разрушить. Разделить целое на части, как осколки витражей на мостовой. Перестанут ли они быть красивыми? Быть может, для кого-то…

Жизнь полна случайностей: редких событий, непредсказуемых и пугающих, как чёрные лебеди среди белых братьев. Но Умбра знает, что эти знаки иногда подталкивают в верном направлении, как тот тайник, что привёл её к Скату. Каллима говорила, все нити связаны: дёрнешь за одну – потревожишь другие; крепкие вытерпят – слабые порвутся.

Люди – как нити.

Шёлковые или шерстяные, гладкие или путаные. Белые, красные, цвета морской волны, как любил говорить Карп, или вобравшие в себя несколько оттенков за долгую жизнь. Каллима в представлении Умбры была тёмно-фиолетовой, как спелая слива. Сладкая, с ядовитой косточкой в сердце. Она верила в проклятия – и проклятие её убило.

Умбра замирает у двери, прежде чем опустить ладонь на ручку. Оглядывается. К счастью, позади никого. Верхняя улица Хребта погружена во мрак: белых отметин здесь нет, но двери заперты. Горожане спят или молятся Истинным в ожидании завтрашнего дня.

Раз, два, три.

С третьим ударом сердца она входит в дом, из которого бежала в панике, уже готовясь к чему-то запредельному и смиряя ум, как учил её Скат.

«Дыши на четыре счёта и повторяй про себя то, что помогает».

«А что помогает?» – спросила она тогда.

«У всех по-разному. Нет какого-то единого «заклинания». Кому-то достаточно фразы «я жив», чтобы преодолеть смерть».

Он говорил именно так. Нельзя победить смерть, но можно её преодолеть. Иногда Умбре казалось, что она понимает Ската; иногда – что ей только кажется.

«Мой страх остался снаружи».

Она перешагивает порог. Внутри тепло. Темно. Свечи давно погасли, но аромат благовоний ещё растекается в густом воздухе.

Умбра вытягивает руки, проходя на ощупь несколько шагов. Здесь явно не одна комната – больше. Но Каллима осталась там, где принимала гостей: раскладывала карты, связывала нити в узелки… Умбра не хочет видеть тело.

«Мой страх остался…»

– Нет, – перебивает её тонкий голосок, – твой страх всегда в тебе, глупая. Нельзя же за порогом оставить голову и войти без неё. Хотя… – девочка хихикает, – при желании всё можно.

– Ты кто?

Умбра отшатывается и больно ударяется плечом. Невидимая собеседница ходит рядом: деревянные башмачки стучат по полу. Она что-то напевает себе под нос, похожее на стишок или считалочку, явно незнакомую.

– Я дочь Хозяйки, а вот ты, – слова будто палец, тыкающий в грудь с недетским высокомерием, – кто такая?

– Умбра.

– Зачем вернулась? Всё ходят и ходят тут… Матушка сердится. Много дураков приходило к этой самозванке, которая себя хозяйкой считала. Как бы не так! – Презрение кажется деланым, ненастоящим, как заранее отрепетированная реплика в театре.

– Она умерла? – спрашивает Умбра севшим голосом, сама не понимая зачем. Этот диалог кажется чистым безумием, так что терять нечего.

– Ну как… ходит тут. Держится пока. От матушки прячется. Если захочешь позвать – вернётся. Но скоро сгинет, всё равно её выживем.

– Куда?

– Ну ты и правда глупая! Кто ж расскажет? Мы бы не сидели тут, если бы знали, что там. Или сидели… – девочка обрывает саму себя, – если там хуже.

– А вас тут много? – Она задаёт вопросы осторожно, стараясь не рассердить маленькую хозяйку и понять как можно больше. Встречаться с «матушкой» Умбре не хочется.

В главной комнате хлопает дверца; раздаётся звук зажигающейся спички. Крошечное пламя расцветает на столе, нервное и дрожащее, оно стремится снова исчезнуть. Неповоротливая тень, горбатая, скрюченная, скрывается за занавеской.

– Это Огарок. Ходит тут, зажигает… Не умеет больше ничего. – Башмачки снова топают, от порога к столу.

– Нет, подожди! Не гаси свечку. Пожалуйста.

Девочка медлит. Держась за край стола, складывает губы, готовится задуть огонёк.

Теперь Умбра может её разглядеть. Бледная, лет восьми или девяти, с пушистыми светлыми волосами, заплетёнными в две тонкие косы. Взгляд тяжёлый и тёмный – ни зрачков, ни радужки. Маленький нос и пухлые щёки; на левой скуле темнеет кровоподтёк. Брови капризно нахмурены. Одета маленькая хозяйка в ночную сорочку до пят, с кружевными оборками на подоле и манжетах. На плечи наброшена вязаная шаль, слишком большая для девочки – явно принадлежащая матери.

– Ну, что смотришь? Никак вы к темноте не привыкнете, сразу за свечи и лампы хватаетесь. Глупые.

Сжалившись над гостьей, ворчунья отходит от стола, не погасив огонь. Тук-тук. Занавеска качается.

– Спасибо, – выдыхает Умбра.

– Огарок тебе не покажется. Он у нас стеснительный. Утопили горбуна в канаве, он теперь мёрзнет, костями гремит, огонёк ищет.

– Почему не ушёл?

– Матушке должен, как и все остальные: Пастырь, Раззява, Скрипач со второго этажа… Жильцов в доме полно. Только они все старые и не разговаривают. Мне-то всего… – Она загибает пальчики. Хмурится. Сбивается. Начинает заново. Топает ногой.

– Видишь?! Я тоже начинаю забывать. Скоро буду как они, бессловесной… Ни сердца, ни имени – ничего.

– Не говори так. Должен быть кто-то, кто помнит тебя.

– Мы с матушкой вдвоём жили, соседи не в счёт, я их почти не видела! – Башмачок топает