Брелок желаний - Георгий Александрович Егоров

Он достал телефон, открыл карту. Цифровая нить ожила — светлым маршрутом, как нерв, тянущийся по Италии. Поезд был в пути. Боб знал номер вагона. Знал — купе одиночное. Знал даже, что проводнику кто-то дал чаевые — криптой. Значит, Мот там. Не в другой стороне. Не в Берлине. Не в Амстердаме. Не в какой-нибудь бункерной лачуге в Альпах.

Сейчас — Генуя. Потом — кто знает. Море? Ватикан? Папа Римский?

Боб усмехнулся.

Он не торопился. Он знал: на этот раз он рядом. В спину Смирнову уже дышал не ветер, а охотник.

«ГОРД ХОЛМОВ, ТЕНЕЙ И ТУПИКОВ»

Генуя.

Он словно создан для беглецов — с его узкими переулками, домами, прижавшимися друг к другу, как испуганные котята, с его запахами соли, плесени и надежд. Здесь никто не смотрит в глаза. Здесь каждый третий — двойник, а каждый второй — призрак. Именно сюда приехали Матвей и Григорий — и именно сюда Боб перенёс свою охоту.

Боб стоял в полутьме под аркой, спиной к стене, руками в карманах плаща. Его профиль был похож на клинок. Наушник в ухе шептал обрывки переговоров: итальянская оперативная группа, один человек с Дании, двое из Мюнхена. Интерпол двигался как оркестр — слаженно, но громоздко. Ему это не нравилось. Всё слишком официально. Слишком медленно. А Смирнов — он двигался иначе. Он был, как жидкость: просачивался, ускользал, оставлял после себя только лёгкую влажность подозрения.

Бобу прислали фотку — серую, зернистую. Смирнов у входа в старую харчевню на набережной. Он был с рюкзаком и тёмными очками, хотя день был пасмурным. Рядом в кадр попала лапа — скорее всего, кот. Боб вглядывался в неё как в икону.

— Есть у меня ощущение, что этот кот… — начал он вслух, но не закончил. Слишком рано.

Боб вёл охоту по нитям: треки билетов, списки прибывших, IP-адреса. Один оставленный отзыв в приложении для туристов. Один комментарий к фотографии маяка. И всё — след. Цифровой. Но всё же след.

— Он не профессионал, — говорил он в трубку бывшей жене. — Но его кот... этот чёртов кот... как будто за него думает.

— Что ты куришь, Боб? — спросила она.

— Если бы. Я уже два дня, как не спал. Я чувствую, что они где-то рядом. Пару улиц. Может, квартал. Но у меня ощущение, что я охочусь не за человеком, а за каким-то фантомом. Он предугадывает действия, будто знает их заранее.

— Поговори с психологом.

— Угу. А лучше — с ветеринаром. Может, они мне скажут, как поймать разумного кота.

***

Мы вышли утром. Неспешно. Я был одет в туриста, немного несуразного, слегка уставшего. Гриша — в рюкзаке, с приоткрытой молнией.

— Пахнет засадой, — тихо сказал кот.

— Где?

— Вокруг.

Улица вела в тупик. Слева — рынок. Справа — арки старых складов. Люди — слишком неподвижны. Один фотографирует нечто невидимое. Другая слишком настойчиво предлагает купить браслет.

— Прыгай, — скомандовал я.

Кот одним движением выскочил на мостовую. В тот же миг я побежал — не в сторону тупика, а вверх, к лестницам, что вели на уровень выше. За спиной хлопнула рация. Кто-то закричал по-итальянски. Гриша шмыгнул под столы кафе, обогнул ларёк, вильнул мимо корзин с мандаринами.

Снизу прогремел выстрел. Не по нам — предупреждение. Или кто-то психанул.

Я быстро вскочил в открытую дверь старого автобуса. Туристы. Китайцы. Кинул монету водителю, сел, склонился к стеклу. Через мгновение кот уже был рядом — чумазый, но целый.

Мы уехали. Снова.

«ОСОЗНАНИЕ»

Боб вышел на мостовую через минуту после того, как всё случилось. Над площадью всё ещё стоял пыльный воздух, густой от крика и мандариновых шкурок. Суетились оперативники — кто-то жаловался на радиосвязь, кто-то на обувь, а один из местных торговцев, с лицом святого и голосом адвоката, уже выкладывал список убытков, начиная с витрины и заканчивая моральным ущербом его бабушки.

Боб их не слышал. Он стоял, как вкопанный, глядя на рюкзак.

Чёрный. Почти точь-в-точь как тот, что был у Смирнова. Только этот — пустой. Обманка. Или, хуже того, напоминание: «Ты промахнулся. Опять».

Он наклонился, коснулся ткани — свежий, дешёвый полиэстер, чуть пахнущий сигаретами и чем-то кисловатым, вроде яблочного сока с бензином.

— Они не бегут, — сказал он, не оборачиваясь. — Они играют. Со мной.

Он поднял взгляд и посмотрел прямо в камеру видеонаблюдения на углу здания, как будто знал, что его сейчас кто-то смотрит. Подмигнул. Шепнул:

— Хорошо. Играй, Смирнов. Но я начну играть тоже.

Вечером он сидел на крыше гостиницы, облокотившись на холодное перильце. Генуя шумела внизу, как море — многоязыко и бессмысленно. В руках у него было фото. Зернистое, старое. Там — Смирнов. И чёрная лапа. На долю секунды в углу кадра — движение уха, чуть открытая пасть. Кот. Который, кажется, говорил.

— Я слышал его, — пробормотал Боб. — Я точно слышал голос этого кота. Не могу же я сойти с ума настолько.

Он достал блокнот. Написал: Смирнов. Кот. Говорит? Помолчал. Посмотрел на надпись. Зачеркнул. Написал снова, крупнее. КОТ. ГОВОРИТ!

Откинулся на спинку шезлонга. Прокрутил в голове всё сначала. Один за другим.

— Так... — начал он себе под нос. — Так, допустим. Если не я схожу с ума — то это реальность. И тогда…

Он поднялся, резко, как будто его толкнули в спину. Бросился к ноутбуку. Открыл базу данных. Потом полез в телефон. Несколько поисков, несколько старых документов — и вдруг:

— Да мать вашу! — выдохнул он, глядя в экран. — Как же я раньше не догадался? Это ж всё вот оно, перед глазами.

1. Брелок.

Пайка. Великая певица. Принцесса эфира. Превратилась в безжалостного охотника за... побрякушкой? Не за кольцом с бриллиантом, не за компроматом на продюсеров, а за брелком с кнопкой. Странная одержимость. Не хочешь — не носи. Купи другой, подделку, и забудь. Но нет. Она каждый день звонила, выносила мозг, грозила, плевалась. Почему?