Граница нормальности - Цогто Валерьевич Жигмытов

стола и оглушительно лаял. Ему было весело. Во мне же с каждым новым промахом бешенство подскакивало аж до самого горла, я уже вполне серьёзно был готов его убить. Наконец я припёр его в углу, ухватил за ошейник и потащил к двери.

– Оы-у-ииииии! – заголосил Альберт. – Куда? Чего?

– Посидишь в подъезде, сволочь, – сказал я, задыхаясь. Выкинул его за дверь и уселся на пол прямо в прихожей. Стена приятно холодила мою потную спину. Я прислушался, но выть он вроде не собирался.

Посиди, подумай, голубчик, подумал я злорадно. Хотя, в сущности, такое ли уж это страшное наказание для собаки – побыть в подъезде?

Через десять минут мне стало стыдно. Потерял лицо, думал я, завёлся как пацан. В результате собака сидит в подъезде, а с него какой спрос? он же молодой у меня совсем, глупый ещё. В общем, я созрел для того, чтобы его простить. Когда я это осознал, я пошёл, открыл дверь, шагнул за порог и ступил в роскошную кучу, расчётливо наваленную Альбертом у самой двери.

Сам Альберт сидел чуть поодаль и смотрел на меня с плохо скрываемым удовольствием.

– Ну, – спросил он, – где моя кость?

***

Есть обстоятельства, относящиеся к разряду привычных расстройств.

У кого-то это ежедневно уезжающий из-под носа автобус. Кто-то регулярно сжигает на плите кашу. Кто-то простывает всё время.

Я же остаюсь без хлеба. Сколько раз доедая утром последний (чёрствый и невкусный) кусок, я говорил себе – не забудь купить хлеба! А всё без толку.

Но ведь можно считать, что мне повезло – опаздывать на автобус гораздо обиднее. А при наличии магазина в торце моего дома, сходить за хлебом – ерунда, плюнуть и растереть.

И я – в трикотанах и тапках, в футболке опять не первой свежести – взял в одну руку портмоне, в другую мятый пакет-маечку и пошёл за хлебом. Для полноты образа не хватало лишь трёхдневной щетины, но это ладно, это как-нибудь в другой раз.

Дверь запирать не стал. Я ведь быстро – одна нога здесь, другая тут. И потом в квартире ведь собака.

У магазина меня, конечно же, поймал Серёга.

– Зенит-то, а? – заорал он ещё издали. И я остановился – про «Зенит» действительно поговорить было можно и нужно. Не каждый день, как говорится.

Прошло полчаса. Удовлетворив жажду общения, Серёга занял у меня полтинник и ушёл. Я же поднялся к себе, на третий этаж. Вошёл в квартиру.

В квартире было оживлённо.

На диване сидели две кошки и одна болонкообразная дворняга. Три довольно здоровых пса сидели у окна. Ещё три кошки и здоровенная помесь бульдога с чем-то лежали на кровати. Кроме того, по квартире степенно перемещалась разная собачья мелкота. Все они вид имели дворовый, и, стало быть, весьма подозрительный.

Сам Альберт восседал на журнальном столике, что стоял у меня перед диваном, и негромко, но выразительно лаял. Рядом с ним стоял незнакомый мне мальчик лет пяти и гладил моего пса по спине. Увидев меня, Альберт дружелюбно завилял хвостом и гавкнул отдельно.

Все посмотрели на меня и тоже завиляли хвостами. Кроме кошек и мальчика.

– Добрый вечер, – сказал я. – Собаки. И кошки. И ты, мальчик, тоже добрый вечер.

– Здластвуйте, – степенно сказал мальчик.

Что-то загремело на кухне.

– Сорри, – сказал я и прошёл на звук. На кухонном столе сидел здоровенный кот совершенно дикого вида, а на полу валялась сковорода с обеденными макаронами.

В зале заработал телевизор. Я вернулся в зал. Там все смотрели “National Geographic”.

– Братан, – обратился ко мне Альберт. – У нас есть чем угостить пацанов?

– Конечно, – сказал я, вспоминая, куда задевал бейсбольную биту. – Конечно, братан.

В дверь зазвонили. Потом сразу же постучали, и тут же дверь распахнулась и в квартиру ворвалась женщина. Она была мощно сложена и решительно настроена.

– Зайчонок! – вскрикнула она, увидев мальчика. Подбежала к столику, спихнула со стола Альберта, отчего тот с грохотом сверзился на пол, и схватила мальчика в охапку и повернулась ко мне.

– Вы что это себе позволяете! – она сразу же начала кричать. – Развели тут собачий питомник! Я счас милицию вызову! А если бы они его покусали?

И ребёнок заплакал. Его тут же поддержали собаки, дружно залаяв со своих мест. Больше всех старался Альберт, который одним лаем не ограничился, он довольно правдоподобно изобразил, что хочет женщину укусить.

– Помогите! – заорала женщина. – Собаками бешеными травят!

И резво побежала к выходу.

Заорали коты, и вся эта свора ломанулась за ней вприпрыжку.

Женщина выбежала на площадку, захлопнула дверь, едва не прищемив Альберту нос, и стала что-то орать оттуда. Продолжали лаять собаки, выть коты, было слышно, как плачет ребёнок. Самые крупные из псов отважно бросались на мою несчастную дверь и драли дерматин когтями.

– А ну заткнулись все! – заорал я.

Никакого эффекта. Я бросился в ванную и полной струёй набрал в ведро холодной воды. Вернулся в прихожую, распахнул дверь. Женщина, оборвав свой крик на полуслове, бросила ребёнка и побежала вниз по лестнице. Я начал обильно поливать всех подряд в прихожей из ведра, пинками помогая зверью выскакивать на площадку, и к лаю и вою добавился визг. Свора поскакала вниз по лестнице. Судя по истошному женскому воплю, в районе второго этажа они женщину эту догнали и перегнали.

Поле боя осталось за мной. Я огляделся. Вот и занятие до конца отпуска, подумал я уныло. Буду делать ремонт в прихожей. Болели пальцы на боевой ноге.

И тут я услышал, что в зале кто-то разговаривает.

– … а меня Альберт.

Я заглянул в зал. Там лицом к лицу стояли мальчик с Альбертом и разговаривали.

– Тебя как зовут? – спросил я.

– Вова, – сказал за него Альберт.

– А где ты живёшь? – я не удостоил его взглядом.

– Жейдева пятнасать, пиесят осемь, – заученно ответил пацан.

Слава богу, это в соседнем подъезде.

– Пойдём, Вова, я отведу тебя домой.

***

Домой я вернулся через полчаса. За эти полчаса Вовина семейка увозила меня до состояния полного исступления. Полчаса криков и бессвязных угроз. Уйти мне не давали – какой-то крепенький мужичок, надо полагать, муж, неагрессивно порывался набить мне морду, женщина крепко держала меня за рукав, какая-то девочка звонко обзывалась из глубины квартиры и все это сопровождалось громкой «дискотекой восьмидесятых». Зато я их вспомнил – это была известная во дворе семейка. Вова был их приёмный ребёнок, новый.

Дома было тихо, хорошо и грязно. Я снял с себя джинсы. Переломил их пополам, и из кармана выпала маленькая бумажечка.

Билет. Должно быть, тот самый, что