Граница нормальности - Цогто Валерьевич Жигмытов

разочарование мелькнуло на её лице; она аккуратно отсчитала восемьдесят три билета, отматывая их от своей катушечки, и отдала мне эту бумажную ленту и два рубля сдачи.

Альберт, не отрываясь, только слюна капала, смотрел на всю эту процедуру. Девушка мельком взглянула на него и пошла дальше. Я чувствовал себя как-то неловко, словно собирался сделать что-то не очень уместное.

На меня смотрели. Я быстренько нашёл счастливый билет, и сунул его в рот, и загадал желание. Какое, не скажу.

Надо ли говорить, что ничего не случилось?

***

– Так, – сказал Тоха. – А ты собственно чего ждал?

– Как чего? Что желание сбудется.

– Ну и ты что, хотел, чтобы она тут же впорхнула в трамвай?

– А! – сказал я.

– Вот именно, – сказал Тоха. – Надо просто подождать.

И мы стали ждать.

– Смешно, – сказал я через пять минут.

– Что смешно? – спросил Тоха.

– Мы ведём себя так… – я пощелкал пальцами, – будто счастливые билеты есть установленный факт.

– Кто знает, – серьёзно сказал Тоха. – Может, именно так себя и надо вести в таких случаях. И знаешь что?

– Что?

– Я правильно понял, кондукторша не удивилась?

– Нет, – сказал я, и сердце моё забилось чуть чаще. – Она не удивилась.

Прошло еще два часа.

За это время ничего не случилось, зато пришла Маша, Тохина будущая жена.

– Привет, – сказала она мне, поцеловала легонько Тоху в губы и забралась на диван с ногами. Тут же подошёл Альберт, шумно вздохнул и положил голову ей на ноги.

– Ну конечно, – сказала Маша, выслушав Тоху. – Вы же всё неправильно делаете. Это же нечестно – покупать билеты оптом. Надо чтобы всё было, как положено. Один билет на одну поездку.

– Ладно, – сказал я. – Попробую и так. Тем более что до пятницы я совершенно свободен.

Очень мне этот мультфильм нравится. Люблю его цитировать.

***

В четверг я проснулся раньше обычного. То есть в девять.

Скажи мне где, мычал я, чистя зубы.

Спит твоё сердце, мурлыкал, наливая себе кофе.

И когда оно вернётся домой, напевал, надевая на Альберта намордник.

Мы вышли из подъезда; на улице было по-утреннему свежо, но чувствовалось, что недолго этой свежести быть, вот-вот, солнце заработает на полную мощь, и снова город станет жарким, тело потным, воздух сухим и пыльным.

Альберт принюхался и вдруг метнулся куда-то в сторону.

– Стоять, урод! – заорал я в сердцах, но было поздно: поводок вырвался из руки, и этот оглоед понесся по улице скачками. Сердце у меня упало; бегай теперь за ним до вечера, было один раз так уже, примерно через неделю после того как Лариса ушла, но тут Альберт остановился и начал старательно что-то с земли зубами поднимать. Получалось у него плохо: попробуйте сами в наморднике зубами что-нибудь поднять. Когда я подошёл поближе, то увидел, что мой пёс нашёл пятьдесят рублей.

– Молодец, – сказал я и протянул руку. Альберт зарычал и прижал купюру лапами к земле.

– Здрасьте, – сказал я, и Альберт тут же сбавил на полтона. Купюру однако не отдал.

– Ну и хрен с тобой, урод, – сказал я. – Подавись.

Альберт пыхтел и повизгивал ещё минуты три, я не мешал, мне было интересно; он обслюнявил, замучил несчастный полтинник, но всё-таки взял его зубами.

С некоторым недоверием поглядывая на свою собаку, я взял поводок, намотал его на всякий случай на ладонь, и мы пошли привычным уже маршрутом на трамвайную остановку.

Поначалу всё шло, как по маслу.

Подошел трамвай, и сердце моё ёкнуло радостно, поскольку это был тот самый трамвай.

– Веди себя прилично, урод, – сказал я Альберту; мы вошли на заднюю площадку, лежать, сказал я, и Альберт улёгся возле стенки.

От середины вагона шла она к нам, и мы терпеливо ждали, когда она подойдет к нам, и она шла, неторопливо обилечивая пассажиров, и отчего-то мне казалось, что сейчас, вот-вот, сейчас, случится что-то хорошее.

Когда между нами осталось метра два, масло кончилось и начались косяки.

Альберт встал.

– Сидеть, – сказал я; Альберт однако не сел, а, напротив, решительно двинулся к кондукторше. Я потянул за поводок, но было поздно, она уже подошла к моей собаке, а он вытянул морду к ней. Она улыбнулась, взяла из его пасти купюру, оторвала билет и словно в компостер сунула билет ему в рот, и даже, кажется, сжала рукою пасть, как бы компостируя билет.

Альберт завилял хвостом и молниеносно билет сожрал.

Кондукторша подошла ко мне.

– Ваша собака?

– Моя, – ответил я, малость ошарашенный происходящим.

– Сдачу возьмите, – и она дала мне сорок четыре рубля.

Я взял деньги.

– За проезд оплатите.

– Ах да, – спохватился я и протянул ей десятку из этих, из Альбертовых денег.

Кондукторша оторвала билет, и вместе с четырьмя рублями сдачи отдала его мне.

Я проверил билет.

Вот урод, подумал я, когда осознал, что мой счастливый билет достался Альберту.

Делать нечего, надо было выходить, чтобы снова получить право на законное приобретение билета.

Трамвай подъехал к следующей остановке.

– Пошли, урод, – сказал я и потянул Альберта за поводок.

Та-ак, прикидывал я, сейчас сяду на маршрутку и обгоню его аккурат где-нибудь на библиотеке. В следующем десятке снова будет счастливый билет, как раз могу успеть.

Однако надеждам этим сбыться было не суждено.

Мы вышли из трамвая. Отчаянно хотелось пить. Я вдумчиво посмотрел на Альберта.

Альберт судорожно зевнул. Переступил передними лапами.

И…

– Пошли домой, – сказал мой пёс. – Хочу говорить.

***

В молчании мы дошли пешком до дома, в молчании вошли в подъезд, в молчании зашли в квартиру. Я не то чтобы никаких мыслей не имел, напротив, но когда мыслей много и все они бестолковые, это всё равно, что их нет вообще. Впрочем, была одна идея архибредовостью своей, выделившаяся среди прочих: мне пришло в голову, что я уже давно конченый наркоман, и сейчас у меня глюк, который выражается в том, что сам себя наркоманом я не ощущаю, зато могу разговаривать с собаками.

Я как есть, не разуваясь, прошёл в зал и плюхнулся на диван. Подошёл Альберт и сел напротив меня на задние лапы.

– Значит, поговорить захотелось, – сказал я.

– Агав, – сказал Альберт. То есть он сказал «ага», но получилось «агав».

– И давно ты говоришь?

– Не.

Ясно. Эта сука, то есть собака, купила счастливый билет и загадала желание. И желание сбылось.

Вопрос: что мне теперь с ней делать?

– Ты меня бьёшь, – сказал Альберт.

– Так ты ж… – я замолчал. Одно дело говорить бессловесной твари, что он тупой, и совсем другое оскорблять говорящего пса.

– Я тебя люблю, а ты меня бьёшь.