Саат. Город боли и мостов - Дарья Райнер

ржавые цепи, сосуды, чужак… Всё, о чём твердили духи, лишено смысла. Но если задать один вопрос…

– Кому принадлежит чёрное сердце?

По земле пробежала судорога.

– Чуждому богу, – произнесла ведьма, прежде чем погасли огни. Поляна погрузилась в зыбкий сумрак.

Нура накрыла жемчужину ладонью и стиснула пальцы.

Земля под ними раскололась; столпы дыма взвились в небо… А после – остров Первого Огня ушёл под воду.

☽ ✶ ☾

21 день Заката, 299 г. от ВП

Остров Ржавых Цепей, Крепость

Она просыпается от нахлынувшей дурноты, с часто бьющимся сердцем. Садится, опуская пятки на холодный пол, и только тогда осознаёт, где находится. На берегу. В Крепости. За окнами ночь, но, судя по синеватой дымке, рассвет уже близко.

Нура с трудом сглатывает. Опускает руку на грудь, стремясь выровнять дыхание. В горле пересохло, и собственный язык кажется колючим морским ежом.

Пережить кошмар – неважно, наяву или во сне – врагу не пожелаешь. Какая-то часть неё по-прежнему тонет, погружаясь в ядовитую толщу видений. Там, на глубине, сияют звёзды…

Встав на ноги, она покачивается; находит ладонью дверную ручку. Братья спят в соседних комнатах. Она не хочет их тревожить. Почти вслепую Нура спускается на первый этаж, в кухню, и даёт глазам время, чтобы привыкнуть к очертаниям. Желудок сдавливает морским узлом. Ей стоило поесть: последним завтраком Нуры стала горсть земляных орехов в день перед испытанием. Сколько прошло с тех пор?

Стеклянная кружка звякает, едва не выскальзывая из руки. Нура сжимает пальцы. Замирает и прислушивается: нет, не разбудила. Всё тихо.

Вода оказывается кисловатой на вкус, будто в неё добавили рима́ну – сок тропического фрукта, которым целители та-мери снимают головную боль и лечат от внутренних паразитов. Главное, в ней не чувствуется привкуса соли; всё остальное Нура готова простить.

– Ты чего не спишь, Веснушка?

Карп стоит на пороге, спросонья потирая шею. Светлое пятно на фоне черноты – помятое, в наспех застёгнутой рубашке. Лямка от штанов держится на одном плече.

– Прости, что разбудила. – Шёпот Нуры едва слышен.

– Да я сам поднялся. Зов природы, сама понимаешь… Ты здесь ни при чём. Не пей эту гадость! – В два шага он оказывается рядом и отнимает кружку. – Говорил же Сом: если захочешь чего – зови.

– А что это?

– Бражка. Ну, настойка. Погоди, я сейчас. – Он отворачивается, хлопая дверцей. Нура вздрагивает, думая, что, разбуженные братья окажутся здесь, но нет, следом за Карпом никто не выходит. Он зажигает фитилёк лампы и протягивает ей стакан – тот самый, что и Горчак накануне. – На вот… чистую.

На сей раз Нура пьёт залпом – прохладную воду, которая кажется слаще всего на свете.

– Можно ещё?

– Не переусердствуй, а то забулькает, – говорит Карп, со знанием дела. – Ты голодная?

– Да, – отвечает честно.

– Так… – Он чешет в затылке. – Не сочти меня невеждой, но как вы… чем у себя в племени питаетесь?

Она улыбается.

– Что? Я не в обиду! Это искренний и незамутнённый интерес.

– Ты всегда так говоришь?

– Складно и выразительно? Речь – она ведь как поток, зачем сдерживать, когда льётся? Это один из немногих талантов, которыми матушка-жизнь наградила. – Карп пожимает плечами. – На дев, опять же, производит впечатление. Особенно стихи. У вас есть поэты?

– Кай’коро. Сказители. Мы не записываем своих песен, только запоминаем и поём друг другу.

– Кай’коро, – шевелит он губами, повторяя. – Красивый язык. Твёрдый и певучий. Научишь меня? За сладкие галеты, – Карп прикладывает палец к губам и наклоняется ближе. – У Ёршика есть нычка. Думает, о ней никто не знает.

– Но…

– Никаких «но». Знаешь, как у нас говорят? Голодного песни не кормят. А мы на тебя набросились сразу, что да как… Не подумали о главном, сами-то привыкли.

– Привыкли не есть? – Она удивлённо поднимает бровь.

– Ну как… Один раз в день сойдёт. Раньше бывало, пиры закатывали с хорошей выручки, после праздников и городских гуляний, а теперь одно слово – мрак. Живот втянул и на боковую.

Нура вглядывается в его лицо; тени от зажжённого огонька пляшут на коже.

– Вы гроба… грабители? – выговаривает с трудом. – Я просто пытаюсь понять.

Широкая улыбка Карпа тает.

– Забудь это слово. Грабят лангусты, которые подчиняются Отшельнику. Торгуют информацией удильщики. Контрабанду перевозят угри, прислужники Мурены. Если захочешь, обратись к Сому, он изложит всю систему. Мы – сами по себе. Без «крыши» и процентов. Хотя… для тебя это пустые слова, верно?

Она кивает.

– Тогда поверь: мы не злодеи. Берём что плохо лежит, но только у тех, кто… ну, знаешь, не умрёт без последней галеты. Есть горожане, не считающие холы и не знающие, что творится за пределом Внешнего круга…

Из жестяной банки он извлекает лакомство: не столько сладкое, сколько солёное, хрустящее на зубах. Что-то вроде подсушенного хлеба, нарезанного маленькими треугольниками. Нура подбирает крошки с пальцев языком.

– Младший не расстроится?

– Он рад, что нашёл тебя.

– Чьё это платье?

Карп усмехается и садится на край стола. Теперь их лица – друг напротив друга.

– У нас сегодня разговоры по душам? «И сердца стук в полночную минуту откровений…» – Он переходит на вдохновенный, но всё же дурашливый шёпот.

– Я не хочу себя чувствовать виноватой… перед Скатом и остальными, не понимая, за что.

– Ни за что. Он по жизни индюк. Но раз мы тут… – Он болезненно дёргает щекой и опускает взгляд. – Её звали Невеной. Или Умброй – по-нашему. Без неё тут стало не так…

Красноречие Карпа растворяется, подобно соли в морской воде, и слова находятся с трудом.

– Сом называл её сердцем Братства; Ёршик души не чаял, а Скат… Он был недалеко от площади, когда жандармы начали расстреливать заражённых. Толпу оттеснили, и она не вернулась к нам… домой.

– Ка та’эр саат-ши.

Он поднимает бровь.

– Ты просил научить тамерийским словам. Это выражение сочувствия. Если дословно, то «беру боль из твоего сердца».

– Ничего себе! Бездушное «прости» на имперском не сравнится. – Улыбка выходит грустной. – Мы предпочитаем об этом не говорить. Просто на будущее, чтобы ты знала.

– Хорошо, я поняла.

На дне остаётся две галеты, когда Карп возвращает банку на место.

– Мы с тобой соучастники преступления, мона Веснушка. Пора заметать следы, а после – в кровать!.. Как-то двусмысленно прозвучало. Я хотел сказать «в кровати», но ты не обращай внимания, язык мой – враг мой. Не ведает, что творит, живёт своей жизнью. Если надо туда, – он кивает в направлении дверцы, ведущей к отхожему месту, – я провожу.

Нура качает головой. Ответить не успевает: снаружи раздаётся протяжный свист, а затем голоса. Люди за стенами Крепости.