Белое с кровью - Кристина Робер

горы свернуть. Но я совершила одну ошибку – самую страшную ошибку, за которую не могу себя простить. Уже тогда ты была Стамерфильд, а я не поняла. Это для них ты спасение, а для меня – наказание. Я смотрела на тебя, словно в зеркало, и снова видела то, что мне обещали, но так и не дали. Вот и все.

Волна самых странных и необъяснимых чувств захлестнула Нику. Она до последнего сомневалась, но услышанное заставило ее принять решение. Ника подошла к матери, опустилась на колени с протянутой рукой и разжала ладонь, открывая взору две коричневые капсулы. Рита смотрела на нее в упор, и в какой-то момент ее губы тронула легкая улыбка:

– Больно не будет?

– Больше никогда.

Рита взяла таблетки и не задумываясь вложила в рот. Она была так близко, и Ника снова ощутила ее запах – сирень и что-то еще, родное, теплое и безопасное, – и поспешила подняться.

– Посидишь со мной? – спросила Рита.

С большим усилием Ника заставила себя посмотреть на мать и покачала головой. Рита наградила ее благодарной улыбкой и закрыла глаза.

– Задай им, малышка, – прошептала она напоследок.

В тот год в пансионе, на пасхальных каникулах, когда слежка за Адой привела ее к дому матери, все должно было закончиться. Ника решила, что надежды больше нет и Рита для нее теперь мертва. Но, увидев мать снова, прожив с ней полгода в одних стенах, она вновь и вновь цеплялась за призрачные нити, сама о том не подозревая. Неважно, что сделал человек и насколько низко пал в глазах другого. Неважно, сколько боли причинил. Пока он жив – жива и надежда на него. Ника не понимала, но в подсознании волей-неволей возвращалась в детство, открытое Джей Фо, и раз за разом взбегала по ступеням в розовом платье, напевая праздничную песню для матери. Она помнила ее безупречно красивой, гордой, с яркими синими глазами и неповторимым победным светом, излучаемым каждой клеточкой ее грациозного тела. И она бежала по ступенькам вверх – снова и снова, – но больше не стремилась открывать ту дверь.

Завтра все узнают о смерти Риты Харт-Вуд и о том, что ее последним посетителем была дочь, которую она хотела отравить. Они свяжут эти два события и начнут судить. Но сейчас над садом Стамерфильдов царила темная, беззвездная ночь, и Ника брела по пустынным тропинкам в замок, пока ноги сами собой не привели ее в кабинет отца.

Николас сидел на диване и цедил алкоголь. Они обменялись молчаливым приветствием. Ника наполнила бокал из первой подвернувшейся под руку бутылки и в несколько глотков опустошила его. Волна тех странных чувств, обуревавших ее в камере смертников, вырвалась наружу, и Ника прильнула к отцу. Ни секунды не колеблясь, Николас крепко обнял ее, и они заплакали. Он все понял, она знала это, но молчал, и в силе его объятий Ника чувствовала благодарность.

Теперь все, Рита.

Прихватив недопитую бутылку виски из кабинета отца, Ника под утро направилась в спальню. Голова работала ясно, но была бесполезной – пустой, без единой мысли. Завтра наступит новый день, завтра она все решит, подведет черту (или что там делают обычные люди) и начнет заново. Простит тех, кого можно простить, и, может быть, даже простит себя.

Оказавшись в зеленом коридоре, Ника на мгновение замерла, неосознанно затаив дыхание: у ее двери, на полу, сидел Илан Домор. Он дремал, привалившись к стене, меж бровей залегла глубокая складка. Казалось, со дня Снежного бала прошла целая вечность, и Ника не сразу сообразила, что минуло всего ничего и сейчас январь, а значит, нечего удивляться, что Домор еще на службе.

Ника села рядом с ним и, отпив из бутылки, закрутила крышку, прижала ее к себе и положила голову на плечо воина. Глаза закрылись сами собой, но сон не шел. Она слушала его мерное дыхание и снова погружалась в спокойствие, которое всякий раз дарила его компания.

Почувствовала, как Домор пошевелился, но глаза открывать не хотелось. Просила мысленно: «Еще чуть-чуть». И он ее услышал – понял так, как всегда понимал. Домор повернул голову и прижал подбородок к ее макушке.

Так они сидели молча, и Ника не знала, сколько прошло времени. Поняла, что нужно вставать, когда занемели ноги. Оставив бутылку на полу, она поднялась и, не глядя на Домора, подошла к двери, но, взявшись за ручку, остановилась, приложилась лбом к косяку и зажмурилась. Завтра будет новый день, в котором нужно подвести черту, и этот день настанет быстрее, если она переступит порог. Одна. Снова одна. Наедине с бездной, которая вот-вот разверзнется и затащит ее.

Будь что будет.

Ника открыла глаза. Домор сидел в прежней позе, но смотрел на нее сосредоточенно, и она протянула ему руку. Не раздумывая, он ухватился за нее и поднялся, крепко сжав ее пальцы. Лицо – каменная маска, и в тот момент на всем свете не было ничего правильнее этого выражения. Не отводя от него взгляд и затаив дыхание, Ника открыла дверь и повела его в спальню. Не раздеваясь, легла на кровать, свернувшись калачиком. Услышала, как закрылась дверь, ощутила, как промялся матрас под его весом. Домор прижался к ней, заключил в кокон из рук – и стало тепло. Ника накрыла его ладони своими, сжала в надежде, что если уж она не может и двух слов выдавить, то ее жесты обязательно скажут ему обо всем.

Дыхание Домора грело волосы на затылке, его сердце словно стучало в ее груди – громко и резво, и во всем этом было столько жизни, что где-то в глубине сознания Ника даже удивилась, что мир еще живой, ведь сама она чувствовала себя мертвой. Но даже если она и вправду умерла, в этом нет ничего страшного, потому что пока он ее защищает и его сердце так близко, что кажется, будто оно работает за двоих, она и не заметит разницы.

Свою наследницу Харута оставила по ту сторону завесы, сопроводив прощание оберегами и посланием, обещавшим вернуть к жизни всех братьев и сестер, невинно убитых в этой войне и в любой другой, которой было суждено случиться позже. Когда я узнал полный текст пророчества, ее душа томилась в Полосе уже третью сотню лет, и я спросил: «Ты знала, что все затянется так надолго?» В ответ она покачала головой, а затем озвучила мне свой замысел, и я записал его в этой книге.

Из воспоминаний Гидеона, заточённых в книгу и оставленных