Вскрытие и другие истории - Майкл Ши

сквозь гам я все равно услышал его – тихое шлепанье позади, на берегу, там, где стояла моя банка с наживкой. Я плавно обернулся и впервые увидел того самого жаба – он заглатывал остатки моей наживки.

Любой другой порядочный человек застрелил бы и забыл его или же дал ему уйти. Но я – не такой, я внимательно слежу за всем, что происходит вокруг, так что сразу заметил такую мелочь, от которой кровь застыла в жилах: жаб знал свое дело.

Тогда я присмотрелся к нему повнимательнее, и меня осенило еще более жуткое озарение: жаб знал, что я знаю. Он знал: я знаю, что он знает свое дело; мало того, квакать он хотел, что я знаю, и ясно давал мне это понять. Потому я не стал брать в руки автомат. Вытащил чеку из железной картофелины и запустил ею в земноводное – точное попадание.

Настолько точное, что я отвернулся к удочке еще до того, как болотная трава посыпалась дождем. Но так и не смог отделаться от холодка, навеянного этой встречей, да и рыба перестала клевать, так что вскоре я собрался и спустился в долину.

Чуть погодя, следуя вдоль ручья Грингам прочь от болота, я подуспокоился. Но спокойствие мое длилось недолго: через пару минут я снова услышал его. Кваканье. Уникальное и явное кваканье. Мерзкое, разумное ква-ква того самого жаба, которого, как я считал, разорвало на куски.

Должен отметить один нюанс для тех, кто не бывал в Галче. Вдоль того участка ручья обитает, по самым скромным подсчетам, от семнадцати до восемнадцати тысяч миллионов лягушек и жаб. Так вот я различал – и говорю это не хвастовства ради, – честно различал каждый квак того жаба в общем шуме.

Он следовал за мной, держась на расстоянии. Каждый квак – словно глумливый тычок под ребра, издевка от человека, прекрасно осознающего, что ударить в ответ у тебя не получится. Он, понятное дело, выжил, потешался, скрываясь, следил за мной. Честно сказать, меня от такого озноб пробил, но очень скоро я согрелся – от жара неприятия, что испытывал к существу. Что же, решил я, похоже, жаб этот – совсем как неприятность, о которой все знают, но надеются никогда не встретиться; но раз уж он встретился мне, то мне и следовало показать ему: не к тому человеку он цепляться решил.

Этого убеждения, дорогие друзья и граждане, я придерживаюсь и по сей день. Уже тогда я был настроен серьезно, а сейчас этот жаб за уйму чего вдобавок ответить должен. За Фреда, и за Джо Уиддлса, и за ферму Джо Уиддлса, и за все озеро Галч, и за сам город Галч. За Фреда и Джо Уиддлса этот жаб ответит мне лично. Что касается остального – там пусть общество решает.

Трудно сказать, кого терять хуже было. С Фредом все у меня под носом произошло, но ушел он быстро, а вот судьба Джо Уиддлса творилась на моих глазах с целую неделю.

Наблюдая, как жаб этот уничтожал Фреда, я усвоил: он безжалостен и умен. Началось все как: первые пару недель с нашей первой стычки он ошивался неподалеку. С наступлением сумерек, иногда чуть раньше, начинал квакать прямо у края участка. Больше всего ему нравилось раздражать меня, когда вечером я выходил покормить Фреда и Оскара в загоне. Как оказалось, то была подсказка, завуалированное предвестие задуманной жабом катастрофы, – и от мысли, что мне эту подсказку ни в жизнь было не разгадать, его злобная ухмылочка наверняка стала на добрый фут шире.

Надоедать он стал мне с регулярным постоянством, но на второй неделе освоил хитрость – для начала квакал час или около того, стихал, а потом спонтанно и беспорядочно подавал голос до самого утра. На первых порах, когда он стрекотал без перебоя, у меня получалось отрешаться от звука. Однако же стоило ему начать голосить попеременно, и я прислушивался к тишине в ожидании, зацикливаясь на жабе все больше и больше. Конечно, концерты его действовали мне на нервы, – я все время пребывал в напряжении, как натянутая струна банджо.

В ночь смерти Фреда я вслушивался в молчание с таким напряжением и остервенением, что все остальные звуки стали попросту невыносимыми. Дюжину раз полагал, что всё, закончил он на сегодня, и каждый раз, когда он снова пускался трещать, меня пробивал холодный пот. К полуночи сосредоточился я так предельно, что тиканье часов внезапно стало оглушительно громким. После двух движений стрелки я снял их, влепил ими по столу и продолжил вслушиваться в безмолвную ночь. Я настроился. Жабу всего-то и надо было, что довести Фреда до истошного хрюканья.

Фред, разумеется, частенько и по своей воле похрюкивать начинал, обычно ближе к восходу луны; вот и тогда у него началась истерика как раз в момент появления полумесяца. Сразу понятно было, что это не совпадение. Слишком уж идеально все совпало, просто чертовски удачно.

Но кто не хочет видеть – хуже всякого слепого. В тот момент я знал одно: с этим жабом надо держать ухо востро. Я достал квадрофон, способный перетрубить даже расовый мятеж, высунул его в окно и оглушил Фреда, лишь бы он заткнулся. Но предупреждение Фреда не утихомирило. Напротив, он так испугался, заверещал пуще прежнего – громче, чем два расовых мятежа. Мне словно дьяволы поперечной пилой по мозгу заелозили.

Я сильно вскипел, так что чуть свои же зубы не прикусил. Схватив пулемет воздушного охлаждения пятидесятого калибра, я спустил семь лент Фреду в голову, – и лишь после осознал, что произошло. Не успел понять – а все уже закончилось.

Касательно Джо Уиддлса – как я уже сказал, с ним было все иначе. Он, его ферма и три его лучшие свиноматки – все они стали следующей жертвой этого жаба. Я понимал, дело идет к катастрофе – во всяком случае, понимал, что ничем хорошим дело не кончится, – целую неделю. Неотвратимое бедствие стервятником нависало над крышей дома бедного Джо Уиддлса, ночь за ночью в течение семи дней.

Первой ночью стала следующая после смерти Фреда. Я возвращался с болот вдоль ручья, вечерело. У фермы Джо Уиддлса – тропинка пролегала мимо его сарая, – мне пришло в голову, что жаба этого давно не слышно. И ровно в ту же секунду он заквакал. Меня охватило отчаяние – кваканье доносилось из сарая Джо Уиддлса.

В долине всякий знал, почему Джо Уиддлс на дверь сарая такой большой замок вешал. Там он держал трех свиноматок – три самых