Люди и драконы - Елена Владимировна Крыжановская
— Очень надо, — буркнул Дик, морщась от боли в локте. Сустав вот-вот грозил треснуть. — Эй, нельзя ли полегче? Могли попросить, обещал бы не пытаться сбежать!
— Не рассчитал малость, — извинился палач. — Ну, иди сам. Здесь налево… до конца коридора и вниз.
— Благодарю! — Дик потер локоть. Увидел железную приоткрытую дверь и нерешительно оглянулся, взявшись за ручку.
— Да, туда, вниз. Осторожно на лестнице!
Они спустились в серый квадратный погреб, как бы вырубленный в цельной скале. На самом деле, каменная крошка на стенах — прочное покрытие, не пропускающее тепло, влагу… и крики. Палач повесил фонарь на крюк. Кивнул Дику на жесткий стул без поручней с высокой спинкой. В ней прорезаны дыры для рук, и крепление для ремня на уровне шеи.
— Присядь.
Дик сел, наклонившись вперед, сцепив руки замком и упираясь локтями в колени. Палач вытащил из угла пару ведер, коробки, моток веревки, губку и плеть. Опытный в этом вопросе пленник мельком удивился, почему Фанч работает без помощника и не слишком ли беспечно поворачивается к жертве спиной? Впрочем, он же сам дал слово не пытаться бежать. Вот и сиди теперь!
— Так, приступим. Времени у нас мало. Помощника на сегодня я отпустил. Давай руки… — палач пропустил кисти Дика сквозь отверстия в спинке стула и связал на той стороне. Длинным концом веревки трижды крепко примотал плечи к вертикальной спинке, а ошейник почему-то надевать не стал. — Закрой глаза и рот, чтобы не захлебнуться, — велел мастер Фанч, поднимая ведро.
— А что…
Тут же Дику в лицо и грудь ударила волна холодной воды. Он закашлялся, мотая головой и отплевываясь.
— Если говорю «закрой рот», значит, закрой и не открывай! — наставительно заметил палач, опуская губку в другое ведро и крепко отжав ее.
— Извините! Мастера вроде вас слишком редко об этом просят, — саркастически фыркнул Дик. — Обычно, наоборот!
Фанч стал тереть губкой по веревкам, идущим поперек груди пленника. От нее оставался красный след, словно веревка глубоко врезалась в тело. Струйки крови побежали по запястьям и по лицу. Палач разорвал в нескольких местах на жертве рубашку и достал из кармана нож.
— Правда, что твои брюки если покромсать, им ничего не будет, срастутся как новенькие?
— Угу, — Дик поморщился, как от зубной боли, услышав треск кожи. — Это ластиковый костюм. Его можно восстановить даже из пепла.
— Ценная вещь. Жаль, именная, — вздохнул палач. — Если бы мне, к примеру, пришлось повесить тебя, костюм бы достался мне, а толку от него никакого! Или порвется, или сам растворится…
— Растворится, в течение двух часов, — Дик наблюдал, как палач обмакнул в ведро с кровью плеть и чертит на его груди и плечах перекрещивающиеся полосы. — Меч могли бы продать…
— Где найти дурака, чтобы захотел купить Тореллинг? Его каждый ребенок знает! А нашелся бы покупатель, тоже не смог бы им рубиться, только для красоты бы держал, — мастер Фанч критически осмотрел лицо Дика.
— Вы похожи на одну мою знакомую, — Дик дергался от щекотки, когда мокрая плетка проходила по шее. — В лесной стране есть одна дама, естественно, фея. Она часто смотрела на меня с таким точно выражением, когда жил в ее доме. И вздыхала: «Ничего от тебя, кроме убытков!»[1]
— Ей-то на что жаловаться?
— Мало ли… То сервиз во время тренировки разбил, то мечом рубанул по буфету или по скатерти…
— Не вертись. Осталось немного. Но работа требует точности. Держи голову вверх.
Дик запрокинул лицо к потолку. Палач смешивал бурую глину и золу с кровью, и рисовал ужасные раны на теле пленника с запекшимися дочерна краями. Длинную черту на виске, проходящую через всю скулу, рваный рубец на шее. Косые линии на руках, от плеча до локтя. Губы тоже покрыл коркой глины, с краю зачернил и велел молчать, пока высохнут. А потом кора потрескается, и будет выглядеть очень натурально.
— Где вы так научились? — спросил Дик, когда ему снова позволили говорить. — Или это импровизация?
— Нет, уже приходилось, — Фанч с видом художника добавлял последние штрихи тут и там. А потом стал щедро кропить кровью пол и стены вокруг сидящего пленника. — Иногда я помощника своего разукрашу, чтобы узнать нельзя, да новичку, которого привожу сюда для беседы, позволю полюбоваться. Вот, мол, что с тобой будет, если будешь упрямиться. Некоторым помогает. Сразу пишут признание, а мне забот меньше. Хорошо, что у тебя глаза темные. Не нужны капли, чтоб расширить зрачки, да ничего и не видно при таком свете. Ага, слышь, стучат! Притворись, будто ты без сознания и молчи.
В дверь снова отчетливо постучали. Фанч открыл, и впустил главу селения.
— Добрый вечер, как ваши успехи? О, мастер, вы не перестарались?.. — Гурский принес вторую лампу, иначе не пройти по темному коридору. И теперь в ее свете разглядел такую картину, что невольно подался назад. Но быстро взял себя в руки, спустился по лестнице и встал напротив растерзанного мальчишки, сидящего, безвольно свесив голову на грудь.
— Есть интересные сведения?
— Да, кое-что любопытное, даже очень, — вытирая руки серым фартуком, ответил палач. — Он молчит.
— Вообще ничего не сказал?
— Ни слова! Как воды в рот набрал!
Дик с огромным трудом оставался бесчувственным. Его душил смех.
Глава селения взял у палача плеть и ее рукоятью уперся в подбородок Дика, поднимая лицо.
— Молчит? Вот упрямец, как обещал! Может, правда, тот самый рыцарь? — голове жертвы позволили снова упасть на грудь. — Раскаленные клещи пробовал?
— Вот и вот, — палач показал пальцем два обугленных пятна на груди со спекшейся кровью. И тиски пробовал на руках и ногах. Не берет! Прикажете ломать кости?
— Не стоит. Что собираешься делать?
— Завтра повезу его в город. Что, нам одним с ним мучиться? Надо сдать его под охрану военной гвардии, пусть они разбираются, что тут делать. Хотя, думаю, сработает только два варианта: либо пуля, либо петля. Пусть сами решают.
— А что дочка твоя?
— Успокоилась, спит. Завтра я пораньше поеду, вы мне телегу прикажите загрузить свежим сеном. Лошадка его очень любит.
— Дать в охрану кого-то? Может, лучше,
