Графиня фон Мален - Борис Вячеславович Конофальский

талеры Ланна. А за то вы просто спишете долгов его преосвященству тысяч на пятьдесят, и все. Ваша прибыль очевидна и огромна. Ну, это я так думаю.

– Не так уж и огромна в описываемом вами случае, – заметил господин Леманн.

Но Волков лишь улыбнулся ему в ответ: он знал, что прав, он догадывался, что их прибыль будет в два раза выше их затрат, так что можно было не отступать.

– Что ж, – наконец решил Фабио Кальяри, – думаю, что мы сможем дать двадцать семь гульденов за пуд вашего серебра. – Он повернулся к Энрике Ренальди: – Энрике, ты не будешь возражать против такой цены?

Старший представитель фамилии Ренальди только горестно развел руками: ну, если господин генерал хочет лишить наших детей хлеба, пусть забирает наши двадцать семь золотых за каждый пуд своего серебра.

И тут господа банкиры получили от генерала еще один удар – вместо того чтобы с радостью согласиться на их предложение, Волков заметил:

– Ваше предложение весьма щедро, господа, но в делах денежных я предпочитаю не торопиться. Прошу у вас времени на размышление.

Банкиры снова переглянулись, и Энрике Ренальди спросил:

– И сколько же времени вам, господин генерал, потребуется на размышление?

– О том я вам сообщу, господа, – отвечал Волков, вставая из-за стола.

Банкиры для того его и пригласили, потому и торопились с приглашением, что хотели выторговать у него серебро, пока другие желающие не сыскались. Это было ясно, а значит, ему нужно было ждать. Значит, объявятся и другие желающие. Вот только времени ждать у него не было. Как тут ждать покупателя, когда у твоих земель сильный враг собирает людей?

Молочники и булочники, что на рассвете обходят своих заказчиков, разнося товар, были тому удивлены, что на улице Форели, прямо за монастырем Святых Вод Ёрдана, собралось много всяких военных людей. А ведь солнце еще не взошло.

Видно, слухи разнеслись по городу, что славный кавалер собирается набирать себе выезд. Оттого еще до рассвета к его воротам стали собираться молодые люди на конях и при железе. С некоторыми были боевые слуги-послуживцы. И почти со всеми пришли их отцы.

Агнес разбудила кавалера со словами:

– Господин, люди собрались, всю улицу забили, вас ждут.

– Люди?

– Те, которых вы обещали смотреть себе в свиту.

– Не в свиту, а в выезд, – уточнил кавалер, вставая с постели.

Волков на удивление хорошо себя чувствовал, несмотря на излишества на званом ужине. Он посмотрел на девушку.

– Что вы? – спросила она и уже готова была выполнить всякое его пожелание.

– Не болит ничего, – сказал он. – Удивительно сие, но, когда ты рядом, так все хвори мои отходят.

– Пойду распоряжусь завтрак накрывать. – Она улыбнулась, довольная тем, что господин это понимает. Девушка даже нос вздернула от гордости.

– Вели накрыть стол во дворе, буду завтракать и смотреть людей.

А у ворот вышел шум, видно, не поделили очередь. Чтобы впредь прекратить всякую брань и свару у своих ворот, Волков вышел на улицу сам. И вовремя. Пылкие молодые люди уже стали хвататься за оружие.

– В чем дело?! – крикнул генерал. – Что за склоки у моего дома?

Люди сразу замолчали, принялись кланяться, и зеваки, что пришли поглазеть на скопление молодых военных, тоже.

– Дозвольте сказать, господин, – вежливо и с поклоном начал один молодой человек лет семнадцати, что был одет весьма небогато. Из доспехов на нем была лишь стеганка и старенькая кираса. И меч у него был, видно, дедовский, с простой незатейливой гардой, как и у меча Волкова.

– Говорите, – разрешил генерал.

– Я Юрген Кропп фон Эльбен, пришел сюда два часа как, был у ваших ворот первый, а этот… господин… хочет пройти вперед меня.

Господин был вооружен отменно, отличный доспех на три четверти из самых последних новшеств от лучших оружейников. И этот господин тут же нашелся что сказать.

– Я Фердинанд Гебельман, мой род старше рода Кроппов, мы и на городских шествиях идем впереди Кроппов, и на городских пирах сидим выше. Посему я и просил его пустить меня вперед.

Волков взглянул на него довольно холодно и вспомнил, что пировал с отцом Фердинанда Гебельмана как-то раз, после того как вернулся из Фёренбурга. Но теперь это не играло никакой роли.

– Я знаю вашего батюшку, – сказал генерал, и от этих слов молодой Гебельман приосанился, стал на соперника орлом поглядывать, но кавалер продолжал: – Батюшку вашего знаю, а вас нет. На пирах сижу я нечасто, а шествую еще того реже, и посему людей я ценю не за титулы и знатность фамилии, а за крепость духа и остроту ума. И значит, все, кто пришел раньше вас, пойдут раньше вас. Сержант!

– Я здесь, господин генерал, – сразу откликнулся сержант Вермер.

– Проследи, чтобы все было тихо и никаких распрей не возникало, а не то эти пылкие воины устроят еще поединок у ворот моего дома. – Он повернулся к Юргену Кроппу: – Раз пришли первым, так прошу вас войти. Только и коня своего захватите.

Тут Фердинанд Гебельман ехидно хмыкнул, а Кропп, бросив на него взгляд, смущенно сказал:

– Господин, у меня нет коня.

Волков, который уже готов был войти в свой двор, остановился:

– И как же вы думаете быть в выезде моем без коня? Уж не бегом ли поспевать собирались за мной?

Все вокруг стали потешаться над молодым человеком, а тот покраснел и проговорил сбивчиво:

– Может, при вас… должность какая будет, чтобы… без коня…

Волков посмотрел на этого волнующегося человека. Вспомнились ему сразу Хилли и Вилли. В первый раз, когда их увидал, те были еще более жалкие.

– Хорошо, заходите, – кивнул он и пошел в свой двор.

Он уселся за накрытый для него столик. Агнес взялась сама прислуживать, а за его спиной встали сержант Хайценггер и господин Фейлинг.

Юрген Кропп фон Эльбен остановился в трех шагах от стола.

– Ну, говорите, зачем хотите пойти в ремесло воинское? – спросил кавалер, глядя, как из шипящего еще жира Агнес вытаскивает и кладет ему на тарелку колбасы, а кухарка-горбунья приносит и ставит на стол свежесваренный кофе в маленьком медном котелочке.

– Решил, что только это ремесло мне подходит.

– Славы ищете или богатства? – с усмешкой интересовался кавалер.

– Это уже как Бог одарит, – отвечал молодой человек. – Но хотелось бы и того и другого.

– Бог не очень милостив к люду солдатскому, – продолжал генерал, – богатство достается немногим, а слава – так и вовсе единицам, всех их по пальцам можно пересчитать. А тяжести воинского ремесла беспримерные, ни один мужик так не трудится, как трудится солдат. Ни один господин так