Костер и Саламандра. Книга 2 - Максим Андреевич Далин

в хозяйстве такие одры и пушки таскали. Дохлая падаль – а не страшно.

– Потому что не адская тварь, – сказал Ольгер. – Это понятно.

– Да, – сказал Ричард. – Но не как собачка у леди. Собачка-то живая, а те одры – просто кости, мэтр их сам двигал, будто марионетки.

– На верёвочках Дара, – Жейнар покрутил пальцами, дёргая воображаемые верёвочки. – Простые кадавры, ничего в них страшного нет.

Ричард снова кивнул.

– На вашей стороне, – сказал он странным тоном, чуть улыбаясь, но горько, – ничего для меня страшного нет. Война, известно… всякое бывает, и люди разные. Но вот такого страшного, такого, понимаете, чтоб кровь в жилах застывала, чтоб душу резало и хотелось винтовку в рот засунуть и вышибить себе мозги, лишь бы не чувствовать… вот такого у вас и нет. Я это так и поручику Эрику говорил, и мессиру Фольду. И вам скажу. Поэтому я сюда и поехал. Если вы воюете с адом – всё-таки нужно мне быть с вами вместе. Пока. Пока мы вместе его не победим. А потом уже мы в Перелесье разберёмся, что к чему.

* * *

Ричард, конечно, очень бодро решил, что ему нужно сражаться на нашей стороне – но всё равно его ситуация терзала ужасно. Потому что, как ни крути, наши солдаты убивали его братву. И никакой возможности как-то убедить братву сдаваться в плен или переходить на нашу сторону у нас не было: перелесцы видели ад глаза в глаза. У них не умещалось в голове, что на нашей стороне при таком кошмарном раскладе может быть как-то иначе.

А я показала Ричарда Виллемине и Лиэру. Я чувствовала, что этот парень у нас при дворе не просто так, что-то его ведёт, – ну и на удачу показывала его всем подряд. Слушала и думала.

Выводы получались интересные.

Виллемина произвела на Ричарда совершенно оглушительное впечатление. У него руки затряслись, когда он увидел нашу дивную государыню. Но не от страха: я знаю, как он чувствовал страх. Просто нестерпимо было заглянуть в глаза той зверюге, что зовётся пропагандой: это ж такой вал вранья, самого злобного вранья, что и сам не можешь понять, как в такое в принципе можно поверить.

Особенно если верил.

– Вот, – сказал Ричард и вморгнул слёзы. – Вот что я ещё на фронте понял, прекрасная государыня. Вы – как фарфоровые бойцы. И вас ад не видит, а если какая адская тварь увидит – она боится.

– Вот как, мэтр Ричард? – ласково сказала Виллемина. – Так-таки и боится?

– Жруны эти самые… простите, государыня, твари адские – до самого последнего момента и не видят, и не чуют, – сказал Ричард. – Поэтому командиры с вашей стороны и думают, что фарфоровые – лучшие лазутчики. Жруны чуют живых, и серые тоже, а фарфоровые… они через смерть прошли. Их не чуют. Я сам видел.

– Но убивают, – тихо сказала Виллемина.

Ричард на неё посмотрел, как семинарист на обожаемого наставника, не как на королеву.

– Конечно, – выдохнул он. – Вы, государыня, им страшный враг – и фарфоровые бойцы тоже. Они на всё готовы, чтобы убить. Но чутьё у них сбоит, понимаете! Они соображают, что их враг пришёл, только нос к носу, совсем вплотную.

Виллемина переглянулась и со мной, и с Лиэром – и Лиэр опустил веки согласно, и вообще всем лицом показал, что чего-то такого и ожидал.

– Да, – сказала Виллемина. – Получается, что фарфоровые – наш передовой отряд. И что мы можем возлагать на них очень много надежд.

– Точно, прекрасная государыня, – истово закивал Ричард. – Я видел. Ваше прямо оружие против ада.

– Наши мёртвые, – еле слышно сказала Виллемина. – Наши убитые.

Это было сказано так, что даже меня передёрнуло жутью.

– Выходит, так, – сказал Ричард.

И он в этом явно чуял что-то правильное, и я в этом почувствовала что-то совершенно правильное. Но почему-то это правильное вызывало такую тоску, что ныло сердце.

Вильме снова надо было бежать после этой аудиенции на четверть часа – но я её поймала. На минутку: мне очень нужно было послушать, что она скажет. Нужен был её холодный спокойный разум, трезвый – чтобы себя немного охладить, чтобы стало не так больно и стало можно работать дальше.

Ещё мне хотелось её обнять – и мне показалось, что и ей хотелось. Подержаться друг за друга. Понять, что у нас ещё есть какие-то тела.

Что мы ещё на этом свете.

Вильма взяла мою голову в ладони, как когда-то:

– Карла, милая, тебя ведь что-то мучает?

– Ты понимаешь, как всегда, – кивнула я. – Меня мучает, потому что тебя ведь мучает. И у тебя болит, я чувствую. Когда ты сказала «наши мёртвые»…

И тут Вильма обняла меня порывисто и прижалась. Её потряхивало, как живую.

Я её гладила по голове, по плечам, я ещё не понимала пока – и ждала, когда она сможет говорить. Мне стало ясно, насколько чудовищно она устала за это время, моя королева.

– Жаль, – глухо сказала Вильма мне в шею. – Жаль, что я не могу глубоко подышать. Это мне всегда помогало. Но ничего. Ты мне тоже помогаешь, леди-адъютант. Половина моего воображаемого сердца. Мне уже легче.

– Очень тяжело, Вильма? – спросила я. Я её держала, как Клая, когда он уходил на фронт.

Она встряхнулась, как птица, и выпрямилась. По её кукольному лицу ничего было не прочесть.

– Моим братьям на фронте тяжелее, – сказала она. – И будет ещё тяжелее. И, быть может, будет нестерпимо тяжело, когда кончится война.

Меня это потрясло.

– Не понимаю, – пробормотала я.

Она снова обняла ладонями моё лицо, заглянула в глаза:

– Мы, фарфоровые солдаты, меньше, чем люди, и больше, чем люди. Нам не нужно ни есть, ни пить. Нам не нужно дышать. Мы намного меньше устаём.

– Мы… – шепнула я.

– Мы, – кивнула Виллемина. – Мы, фарфоровые бойцы короны Прибережья. Ты ведь понимаешь, милая, милая моя сестрёнка: я ровно такой же солдат, как и они. Меня так же убили. Меня так же подняли. Я так же воспринимаю мир. Я кусок моей страны, острый осколок того же самого фарфора. Мы, фарфоровые, настолько крепко связаны с нашей верой, нашей страной и нашей войной… я не поверила бы ещё год назад, что такое вообще возможно. И их всё больше – тех, кто отдал человеческую жизнь, а теперь душу отдаёт. Мы с ними – одно.

– Поэтому ты встречаешь санитарные эшелоны? – спросила я. – И навещаешь их в госпитале?

– Я бы отправилась на фронт, как наши подруги-певицы, – сказала Виллемина. – Чтобы сказать им, что благодарна им, что они братья мои, что