Вскрытие и другие истории - Майкл Ши

Это оказалась моя сумка с апельсинами. Она весила несколько фунтов, и гибкая ручка позволяла орудовать ею как кистенем. Плоды с мясистым чмоканьем врезались в твердые и на удивление прочные полусферы глаз Помоечницы.

Удар вышел довольно слабый, учитывая ее массу и силу, но эффект он произвел поразительный. Помоечница отшатнулась, и в тот же самый момент автобус резко повернул, сбросив ее на пол. Я заметил, как сзади на нас, выпучив глаза, таращится пьяница, а потом мое внимание привлек водитель, высунувший голову из-за алюминиевой перегородки.

Это был молодой чернокожий с козлиной бородкой и коротким афро. Мы по-прежнему неслись по магистрали, и все же он развернулся, чтобы разгневанно и пораженно уставиться на меня.

– Ты сдурел?! – заорал он. – Что ты творишь? Ты разве не понимаешь, кто это?

– Господи Иисусе! – завопил я в ответ. – Осторожнее!!!

Позади него, за лобовым стеклом, на стремительно текущей к нам магистрали, я увидел большой грузовик с двумя прицепами, медленно выруливавший со съезда на нашу полосу. Он едва-едва набрал тридцать миль в час, а мы неслись со скоростью шестьдесят пять.

Водитель оглянулся и, словно в замедленной съемке, втянулся обратно за перегородку. Оба прицепа были нагружены апельсинами. Пока грузовик с медлительностью динозавра пытался разогнаться до сорока миль в час, а мы – слишком поздно, я это понимал – начинали тормозить и сворачивать в сторону, я, казалось, успел разглядеть каждый плод в отдельности – росистый, пористый, сверкающий в свете фонарей магистрали. Колеса автобуса заклинило прежде, чем мы сумели вывернуть на другую полосу, и его потащило боком на прицепы лихорадочно набирающего скорость грузовика.

По крыше забарабанил апельсиновый дождь, а потом длинный дребезжащий ящик автобуса, описав полукруг, врезался задом в столб развязки.

Я во время столкновения держался за сиденье, а вот Помоечница кубарем покатилась в хвост автобуса. Наконец он остановился, и пневматические двери с кашлем распахнулись. Я вскочил, пронесся по проходу и выскочил на магистраль. Я успел сделать три стремительных шага к съезду, по которому грузовик – теперь лежащий неподалеку – спустился на магистраль. Потом из-за автобуса вышла Помоечница и загородила мне путь. Я остановился и снова вскинул сумку с апельсинами.

Одна антенна у Помоечницы согнулась и торчала вбок. В свете фонарей ее глаза словно бы полнились зрением, и каждый из них был космосом отдельных точек – линз, столь же бессчетных, как крошечные непреклонные жизни кораллов на одном акре архипелага. Я пораженно осознал, что, если не считать скрытого за автобусом грузовика с апельсинами, магистраль абсолютно пуста.

– Прятаться негде, – сказала Помоечница. Это точно был голос, истинный голос этого существа – сухой хитиновый шепот, согласными в котором служили щелчки и скрипы. – Нет такого места. Ни во времени. Ни в пространстве. Нигде. Неужели ты лишился ума?

– Да! – выкрикнул я, отчаянно желая согласиться. – Да! Отойди! Отойди, иначе я снова тебя ударю!

Ротовой аппарат Помоечницы, черно-зеленый букет из рашпилей и щипцов, заработал, щелкая и шевелясь с поразительной энергичностью. Она, как будто не могла смотреть во все стороны сразу, повернула ко мне сначала одну фасеточную полусферу, а потом другую, точно птица или изящно склоняющий голову богомол. Ее плечи сотрясались. Она издавала низкий пневматический шум. Я понял, что она смеется.

От этого смеха у меня на теле встал дыбом каждый волосок. В нем слышался жуткий, окончательный звон, с которым падает в стеклянный ящик четвертак. В нем слышалась та слепая, дикая энергия, тот гулкий грохот, с которым пустой автобус со скоростью семьдесят миль в час несется по полуночной магистрали. А еще в нем слышался стук крышки гроба, вздох захлопывающейся двери. Я пронесся мимо Помоечницы – она даже не попыталась меня остановить. Я взлетел по заросшему плющом склону насыпи, по залитым светом фонарей, маслянистым, как смог, листьям, холодным и мокрым от тумана. На вершине был забор из проволочной сетки. Я перелез через него и побежал. Господи, Макпиттл, как я бежал!

Нейвл

5

Как я уже упоминал, Нейвл не написал больше ни единого письма. Он заявил, что это нездоровая привычка, и забросил ее.

А еще он забросил жизнь пьяницы. Он стал гастролирующим жонглером, и теперь мы с ним видимся куда чаще. И хотя Нейвл с ностальгией вспоминает о днях, проходивших за распитием вин, он понимает, что своей притягательностью они обязаны главным образом той нечаянной красоте, которую приобретает все минувшее. Он искренне посвятил себя жонглированию – искусству, к которому впервые подступился с помощью тех самых апельсинов, что спасли ему жизнь в ту ночь.

Он был здесь совсем недавно, когда выступал в местном клубе пенсионеров, и рассуждал о своем новом призвании:

«Жонглирование, Макпиттл, – сказал он мне, – подарило мне то, чего я не знал, будучи пьяницей. Это самое восхитительно прямое отрицание притяжения, какое только бывает. Все сущее есть отрицание притяжения! Во всем скрывается танец, который я с радостью выпускаю на волю, и я намереваюсь заниматься этим до тех пор, пока вновь не повстречаюсь с Помоечницей. Ведь все должно танцевать – все на свете, – пока не окажется в ее тележке, в этой дребезжащей тюрьме!»

Статист

Как так вышло, что я решил сниматься в кино? Началось все довольно прозаически. Идея о съемках просто однажды пришла мне в голову, а на следующее утро я уже был на площадке.

Я тогда ошивался в зоопарке – где же еще? – с остальными приматами. Подпирал стену, разделявшую «Ликеры Вика» и «Мгновенную голографию Фредди Фотона», и прислушивался к собственным мыслям, которых, в общем-то, почти и не было. Тут подходит ко мне друг, Иафет Старки, белый пацан с улыбкой от уха до уха.

– Здорово, профессор, – говорит он. – Чего задумчивый такой, лапуля? В чем дело?

– Привет, Блад. А ты чего веселый и радостный такой? Повезло в любви?

Он бросает на меня мудрый взгляд, приподняв густые брови.

– Вот тут ты прав, Руфус. Именно так.

Чуть поодаль у стены происходила скромная мирная потасовка, но она быстро разгорелась до серьезной разборки. Зрелище притягивало зевак, и толпа набухала. Массой нас понесло вдоль балкона, мимо «Голографии» прямо к «Цифровому домино». Иафет закричал мне в ухо:

– Давай к перилам!

Мы стали пробираться по этажу. Я в жизни не плавал, но движения очень похожие. Надо их выполнять уверенно, но плавно, прокладывать себе путь. Иначе наступил бы на кого неудачно, меня бы свалили и затоптали. Мы добрались до стороны, выходящей во внутренний двор, облокотились на