Миазмы. Трактат о сопротивлении материалов - Флавиус Арделян

сыпались деньги, лаял Бомбаст, – припарки и колпаки; и Аламбик должен, обязан был все это выдать. Тем, кто просил отхаркивающее, он охотнее дал бы панацею из сурьмы, а тем, кому потребовалось желчегонное – масло Венеры, но такой возможности не было, поэтому Аламбик молчал, продавал и разрывался изнутри, орган за органом, потому что ни фармацевт, ни философ, ни алхимик в нем не знал, как помочь горожанам.

* * *

Клара услышала, будто во сне, что привели еще одну девушку, тоже голую и перемазанную в телесных жидкостях. Она висела на цепях посреди комнаты. Она ее узнала: это была Ариетта. Клара огляделась в поисках человека-личинки, но его не было видно. Задергалась, пробуя цепи на прочность. А потом услышала, как новенькая говорит во сне.

– Кеволеч ен но, – сказала Ариетта.

– Кеволеч? – растерялась Клара.

– Кеволеч ен но… ен… ен… кеволеч?

– Ариетта, что такое кеволеч?

– Аралк, кеволеч ен но.

Клара поняла, что Ариетта говорит шиворот-навыворот, и начала кричать. Ариетта тоже закричала, но ее вопли звучали со странной, вопросительной интонацией: это были вопли, вывернутые наизнанку. К их дуэту присоединился третий голос, и появился человек-личинка с огромной кастрюлей; он вопил и смеялся одновременно. Девицы умолкли. Клара позвала Ариетту, но та не ответила. Она ее не видела.

– Ариетта! Ариетта!

Мужчина поставил кастрюлю на стол в углу помещения и вытащил откуда-то снизу два факела. Зажег их и тусклый свет окутал помещение. Он склонился над кастрюлей, словно повар, что-то бормотал, но его бы никто не понял.

– Ариетта? – позвала Клара шепотом.

Ариетта молчала. Мужчина опустил в кастрюлю огромный половник, зачерпнул жидкость и вылил ее в грязную банку. В трепещущем свете факелов Кларе показалось, будто в банке что-то шевелится. Монстр продолжил переливать мутную жидкость из кастрюли в банку, которая становилась все темнее. Внутри точно что-то шевелилось… Закончив, человек-личинка подхватил пустую кастрюлю за ушко и снова скрылся в темном углу, откуда появился несколько минут назад. Девушка вперила взгляд в банку с движущейся жидкостью. Ариетта помочилась во сне, струйка мочи стекла по ее телу, собравшись в лужу внизу, но она не проснулась. Клара спросила себя, может ли мертвец помочиться в последний раз, можно ли считать жалкие потуги мочевого пузыря последним рубежом в битве со смертью, но ответа не знала. В панике она добавила еще один пункт к списку вещей, которые, так уж вышло, ей не суждено было узнать.

Человек-личинка вернулся, ему вслед несся звон ударов железа по железу. Он подошел к столу, поднялся на цыпочки и вытащил из раны в стене факел, с которым опять направился в угол, благодаря чему Клара впервые увидела, что там есть тяжелая и старая деревянная дверь с окошком в железной раме. Теперь она видела своего тюремщика отчетливее: он давил личинок кончиками пальцев, рисуя их расплющенными телами и вытекшими соками мерзкую линию на дереве. Там были и другие такие линии. Клара попыталась их сосчитать, но не успела, потому что мужчина вернулся к своему столу, и угол комнаты опять погрузился во мрак.

Человек-личинка направился к Кларе; девушка начала вопить, но умолкла, когда монстр прошел мимо. Она услышала, как он остановился подле Ариетты и с наслаждением вдохнул ее запах, а ласка его ладони сопровождалась тошнотворным хлюпающим звуком. Держа факел в одной руке, оберегая девичью плоть от огня, другой он ее ощупал, как тушу в лавке мясника, обнюхал в разных местах, словно выбирая товар, выставленный на продажу, совал нос в живот, между ног, между ягодиц, сопел, как зверь, оставлял после себя личинок, которые тщетно пытались прицепиться к гладкой, бархатистой коже и в конце концов падали в лужу мочи. Монстр долго принюхивался, потом пробормотал что-то, понятное лишь ему да червям. Загремели цепи, и миг спустя тело Ариетты глухо ударилось о землю. Звук шагов. Человек-личинка прошел мимо Клары, сквозь пыль волоча Ариетту за волосы.

– Ариетта… – начала Клара, но слова застряли в горле.

Мужчина бросил девушку на стол и привязал к нему за руки и ноги. Клара хотела бы закричать, но не могла; хотела бы наброситься на него и выцарапать зараженные глаза, но не могла; хотела бы взбежать по ступенькам обратно в привычный мир, но ей это было не суждено.

Прежде чем лишиться чувств, Клара успела увидеть, как мужчина сунул руку по локоть в мутную воду в банке и вытащил длинное существо, похожее то ли на червя, то ли на крысу, воплощение самой смерти, какое девушка могла бы вообразить, если бы подумала о смерти, гниющей на дне деревянной бочки в чьем-то чужом сарае.

* * *

Аламбик закрыл аптеку раньше обычного. В знак благодарности кто-то помочился на стену лавки. Протирая дверь влажной тряпкой, он слушал город и думал о невинных девах. Поднял голову и посмотрел на лес. Подумал об отце; повернулся и взглянул на святого Тауша, который отводил взор, пристыженно спрятав лицо за поднятой ладонью. Аламбик бросил тряпку в ведро и запер Бомбаста в доме. Альрауна готовилась провести вечер в ожидании, полная подозрений и страхов, пока наш философ, хмурый и согбенный от мыслей и печалей, шел к дому Сарбана.

Внутри горел свет. Аламбик взглянул на дальнюю часть двора, где беспокойные тени испятнали сооруженную из оконных рам оранжерею Игнаца. Аптекарь дернул за веревку и услышал звон колокола в приходском доме, гулким эхом раскатившийся по стылым коридорам. Святой отец появился в окне и, узнав гостя, спустился к воротам. Ожидая его, Аламбик затылком почувствовал теплое дуновение; он повернулся и посмотрел туда, откуда налетел ветерок, но увидел обычную стену. (И только?) Священник открыл ворота и пригласил его войти, но Аламбик все стоял на узкой улице и смотрел в ее дальний конец, тающий во тьме. Лунный свет озарял то один угол, то другой; тени в переулке пахли трубочным табаком.

– Еще помнишь? – спросил он Сарбана после того, как тот сделал два шага навстречу и вышел с церковного двора. – Каждый день во время большой перемены здесь никто не мог пройти.

Святой отец рассмеялся и кивнул.

– Вон там, – аптекарь указал на крылечко из двух ступенек, – вон там мы сидели. Это было наше место, и никто не смел его у нас отобрать. Мы сидели и передавали друг другу ту дурацкую трубку.

– Пять пар рук, – прибавил Сарбан. – Ни больше ни меньше.

Аламбик посмотрел на собственные руки.

– Это было наше место, Сарбан. Оно было нашим и больше ничьим. Знаешь, после смерти Бона я уже не мог сидеть на этих ступеньках.