Миазмы. Трактат о сопротивлении материалов - Флавиус Арделян

все старцы, и, наверное, пока умрет наука Аламбика (ведомая и неведомая), а на смену Хальберу Круму придет кто-то вроде Альгора Кунрата, надменный ставленник Двора, чуждый мистериям medicus logicus. К примеру, с точки зрения жителей Медии улицы Прими были пыльными и полными болезней, их стоило избегать. Аламбик и Крум были живы, насколько это представлялось возможным, но умирали.

– Наука Кунрата… – начал Крум.

– Наука? – фыркнул Аламбик.

– …опирается на слова, и без слов девицы Кунрат теряется, он не знает, что делать. Он не видит знаков, не прислушивается к интуиции.

– А что говорит твоя интуиция, мастер Крум? Связан ли недуг с духом или телом?

Хальбер Крум задумался, глядя в пустоту и поглаживая пса по спине. Никто больше ничего не сказал.

«С духом или телом?..»

* * *

Она открыла глаза: темно. Клара задергалась, закричала. Страх, что ужасный мужчина мог ее ослепить, сводил с ума. Она кричала, кричала, но тьма оставалась нерушимой. Клара слышала только себя. Она замолчала. На самом деле, вокруг раздавались и другие звуки: железо легонько постукивало по железу, кто-то топал (босиком по пыли), капала вода. Было тепло. Она снова крикнула, не услышав эха. Забилась в своих оковах и окончательно пришла в себя, почувствовала на лице грубую ткань. Закричала. Кто-то хихикнул, потом рассмеялся. Клара затихла, прислушиваясь к приближающимся шагам. Перед нею стояло что-то вонючее, она чувствовала смрад сквозь мешок. Кто-то сдернул его с ее головы, и в свете факелов, воткнутых в конскую плоть стен, Клара впервые увидела его лицо, его заемную личину, скрытую за тысячами белых, желтых, красноватых личинок, которые пробирались своими тропами и копошились, как того требовало их житье-бытье, повсюду на его лице, голове и горле, возможно, и под одеждой. Червячки поблескивали в тусклом свете, охваченные своими червяковыми заботами, а мужчина, похожий на огромный ломоть гниющего мяса, сдавленно рассмеялся под слоем личинок и что-то пробормотал.

Клара выла, кричала и пыталась вырваться из цепей, но сдавленный смех этой болезнетворной громадины не утихал. Мужчина поднес руку к лицу и ребром ладони сдвинул личинок, освободив покрасневший глаз, а из его беззубого рта с мерзкими губами вырвалось что-то липкое, влажное, поток гортанных звуков – слов на языке, которого девушка не знала. Затем он коротко и звучно рассмеялся, а потом рот и глаз опять заполнились личинками, которые словно явились откуда-то из глубин его тела.

Девушку вырвало, и она почувствовала, как горячая жидкость стекает по лбу и капает в грязь внизу. За рвотой пришел черед мочи, а потом слёз; тройной органический потоп. Но плач вскоре прервался из-за звуков: шаги и голоса доносились со ступенек, по которым сама Клара спустилась сюда невесть как давно.

– Папа! – крикнула она, плача. – Папа!

Мужчина повернулся и, сгорбившись, побежал к лестнице, а червяки облетали с него мягким летним дождиком. Клара не могла повернуться и посмотреть, что происходит, но все слышала. Девичий голос, затем чей-то писк, хихиканье, и вновь сдавленный смех мужчины. Новая девушка закричала, как будто ее ударили топором, но пощечина прервала вопль, лишила голоса. Клара услышала, как она рухнула на песок.

– Кто? Кто? – вырвалось у нее, но ответа не было.

Звон цепей, потом тишина. Монстр прошел мимо Клары и остановился у своего рабочего стола. Клара поняла, что у нее за спиной какая-то девушка повисла на цепях. Она услышала тихие шаги, шепот, хихиканье. Посмотрела вниз и увидела под собой человечков ростом с ладонь, которые смеялись и плескались в ее рвоте и моче, жадно ели и пили из лужи, катались в ней и играли. Разум девушки оцепенел, но грудь вопреки всему продолжала подниматься и опускаться, подниматься и опускаться.

* * *

Ночь уже давно пала на Альрауну, когда женщина, сверх меры встревоженная известием о сне дочери Гундиша, вошла в спальню своей дорогой Ариетты и встряхнула ее, чтобы разбудить; она трясла дочь так долго и так тщетно, что в конце концов выскочила на улицу босиком и побежала на площадь Аннелиды с воплями, рвала на себе волосы и одежду. Аламбик и Крум, проведя немало славных (или бесславных, разве могли они судить?) часов за вином и размышлениями, услышали крики и вышли в церковный двор. Они увидели ее на площади, расхристанную и простоволосую, блуждающую во тьме. Бомбаст проковылял мимо них, направился было к женщине, но, остановившись у церкви, поднял лапу и помочился на постамент статуи святого. Аламбик и Крум переглянулись, и в полночной тишине каждый ощутил, как по стенкам разума горькой и тяжелой каплей оливкового масла стекает вопрос, проникая все глубже: с духом или телом?

К полудню весть о том, что еще одна девица не проснулась, обогнула весь первый округ и уже распространялась из уст в уста по улицам Медии и Инфими. Люди говорили, что из человеколюбия в Инфими вполне могли бы во всем разобраться и помочь с поисками лекарства – по крайней мере, молва была в этом убеждена, – однако истина заключалась в том, что невинные девы Прими не получили никакой помощи от докторов, ибо ответственные за их лечение таращились в пустоту и обменивались оскорблениями через гонцов.

Хасмерека – мастер, прибывший в Альрауну из какого-то другого города, – был человеком состоятельным, хотя разбогател благодаря жителям Медии, поскольку мэтрэгунцы из Прими не отличались щедростью. Его большой двухэтажный дом прилепился к стене между Прими и Медии, и все-таки явно находился в первом округе. Аламбик спешил, но Кунрат успел раньше – они столкнулись на крыльце, обменялись негодующими взглядами, и доктор оставил аптекаря в облаке запахов, нацеленных на изгнание болезнетворных миазмов. Все выглядело именно так, как ожидал философ: холодная комната, тонкие простыни на кровати, копошащиеся на девичьей коже алчные пиявки, лента в затылке. Хотя окна были открыты настежь, в комнате витал тяжелый дух фекалий. Аламбик почувствовал себя еще более беспомощным, чем ранее, и сумел лишь встать на колени у кровати спящей, чтобы прошептать Вспоминание. Он вышел, опустошенный и уставший до полусмерти, и поспешил в аптеку, где его уже ждали обеспокоенные клиенты, чьи лица были искажены от страха и отвращения.

День был полон женщин и мужчин, стоявших одной ногой в могиле, боявшихся за своих дочерей (впрочем, время от времени кто-то спрашивал: почему только девицы? Почему?), когда все, чего ему хотелось, это закрыть лавку и скрыться в мастерской, терзать дневники в поисках ответа и разбудить спящих. Но вместо этого приходилось выставлять на прилавок склянку за склянкой, банку за банкой, декокты и притирания, пилюли и капли в нос, –