Костер и Саламандра. Книга 2 - Максим Андреевич Далин

взглянул ему в лицо и увидел ледяные мёртвые глаза. От ужаса Ричард ничего не смог сказать. Наставник брезгливо усмехнулся, небрежно его благословил и ушёл.

Этот нечеловеческий, холодный, мёртвый и пустой взгляд здесь, на фронте, был до изумления у многих. Кошмарные глаза мёрзлых трупов Ричард видел практически у всего командного состава, от ротных до старших офицеров, у интендантов, у капелланов… У солдат – реже, но встречались и у солдат: Ричард смотрел, как пятеро развесёлых ребят с ухмылками черепов и пустым льдом глаз разгружали фуру, что подвезла банки с серыми.

К серым большая часть окопной братвы относилась спокойно. «Серый – всё равно что пёс натасканный, – рассказывали ветераны. – Уж он-то своих не тронет. Он на рыбоедов натасканный. Даже если банка разобьётся – он тут не останется, за линию фронта уйдёт». Но даже при таком спокойном понимании трогать банки не мог почти никто.

– Я, братцы, лучше пиявку болотную поцелую взасос, чем до такой посудины дотронусь, – говорил верзила Вик, здоровенный, с простецким деревенским лицом. – Не боюсь, но никакой моей возможности нет.

Видимо, командование принимало это в расчёт: с серыми возились только… Ричард не знал, как назвать этих солдат. Они все были в ефрейторском чине. Их совершенно не беспокоили серые, они трогали банки, стаскивали окровавленные трупы, чтобы зародыши серых подрастали, облизывая кровь, и с прибаутками зарезали для серых раненую лошадь – Ричарду снились её неожиданно человеческие глаза, он легко поверил в рассказы, что вот так же эти кромсают и раненых пленных. У этих была своя компания: прочие солдаты их сторонились и, кажется, брезговали.

А может, и побаивались. Но вслух это не обсуждали.

Два дня Ричард и его команда копали окопы, слыша, как совсем недалеко грохочет передовая. Через два дня прибывшее подкрепление двинули «на передок».

Кровавую кашу следующих дней – Ричард сам не знал, сколько времени прошло, дни в дыму походили на ночи, ночами было ослепительно светло от разрывов и осветительных ракет – как-то сложно описать по порядку. Ричард помнил это время как череду вспышек, когда окружающий мир на миг становился приемлемым для человеческого разума. Артиллерия с той – с нашей – стороны мешала плоть с землёй тяжёлыми дальнобойными снарядами. Ричард откапывал засыпанный блиндаж, помогал санитарам тащить в тыл офицера с оторванной стопой, офицер рыдал, богохульствовал и звал маму. Потом с той стороны что-то горело высоким чадным пламенем жрунов, но артиллерию они не подавили до конца – поток огня и стали шёл прямо над окопом, и Ричард рядом с Эгелем и Виком сидел на дне его, уткнув лицо в колени и закрыв голову руками… понимал, что руки затылок от осколка не защитят, но всё равно…

Потом их подняли в атаку, в страшный грохот, дым, непонятно, день или ночь, и со всех сторон летели куски раскалённого злого металла, и надо было бежать вперёд и стрелять, и Ричард таки бежал и успел пару раз выстрелить, но рядом что-то шарахнуло так, что выключило все звуки – и воздух, твёрдый, как громадный кулак, отшвырнул Ричарда назад, в закопчённый и окровавленный снег. Последним, что он тогда увидел, был длинный язык клубящегося огня где-то высоко, во мгле небес.

Когда Ричард очнулся, было не то чтобы тихо, – с обеих сторон рокотал и огрызался фронт – но сравнительно тише. Очень холодно. В небе стояла большая белая луна. На миг Ричарду померещилась вертлявая и шустрая тень, чёрная, как дыра в небытие, которая подбиралась к нему, пританцовывая и виляя, как учёный пудель, – но уже через миг у него прояснилось в голове и видение пропало. Я думаю, он видел адскую гончую или что-то в таком роде, но он сам решил, что ему мерещится от контузии.

И тут Ричард услышал в ночном гуле фронта отвратительный рвущийся звук – и ещё более отвратительный хруст. Ричард повернулся – шея и плечи остро болели, двигаться было тяжело, но он отметил это как-то между прочим, как о другом человеке – и увидел, как по нейтральной полосе, по крови и саже, превратившимся в наледь, ползёт жрун.

Он полз, опираясь на колени и крылья, как громадная летучая мышь, время от времени останавливаясь и приникая к самой земле – чтобы вырвать кусок из трупа.

Жрун не останавливался надолго, будто пробовал мертвецов на вкус. Он подползал всё ближе – и Ричард сжал винтовку так, что на промёрзшем дереве приклада стало больно пальцам.

Подползёт – застрелю, думал он, но не очень верил, что жруна можно убить винтовочным выстрелом. Ужас так накрывал, что бросало в жар, – но голова была ясная, и Ричард решил, что не дастся так просто.

Вдруг жрун замер, будто насторожился и прислушивался или принюхивался, – и Ричард замер. И тут же понял, кого тварь выслеживает: откуда-то сзади и сбоку он услышал стон.

Жрун тоже услышал. Он как-то передёрнулся, встряхнулся, бросил коченеющее тело, из которого только что вырвал кусок плоти вместе с шинельным сукном, – и пополз на стон.

А Ричард, чуть не теряя сознание от боли и ужаса, пополз ему наперерез.

Ричард был ближе и двигался быстрее. Луна светила до беспокойства ярко – и Ричард увидел Вика, вжавшегося спиной в неглубокую воронку. Пола шинели Вика в лунном свете казалась чёрной от крови. Ричард подумал, что Вика, верно, ранили в бедро, – и пополз быстрее.

Он дополз и ткнулся в грудь Вика головой, – а жрун уже был шагах в двадцати – и тут с той – с нашей – стороны взлетела белая ракета и ударил пулемёт.

Ричард ещё увидел, как жрун распластался по наледи. Ага, подумал он злорадно, не любишь, когда пуля в брюхо! – и одним рывком, сам удивляясь силам, взявшимся неведомо откуда, стащил Вика пониже. Вик снова застонал, но в себя не приходил.

Прибережцы чесанули пулемётными очередями левее и правее, – видимо, не столько заметив движение, сколько на всякий случай, – и огонь прекратился. Ричард успел подумать, что лучше уж пуля от прибережцев, чем жрун, – и тут же увидел, как поднимается тварь.

Вот в этот-то момент по какому-то наитию – семинарскому, наверное, ещё не выбитому армейской службой до конца, – ему и пришло в голову вытащить из-под воротника Око.

Ричард его не снимал. Не столько по семинарской привычке, сколько потому, что Око подарил старый наставник, что оно было – из дома, из прежней, милой, мирной, доброй жизни. И за эту жизнь он ухватился, как утопающий за былинку.

И выдохнул подползающему жруну:

– Катись отсюда!