Чигиринский Олег - Госпожа победа

— Знаете, как-то не до этого было…

— Знаю, сам за пулемет подержаться успел. Но суд признает только документы. А так получается — слово мадемуазель Левкович против слова пленных советских. Конечно, если бы я там был с самого начала, я бы и при том раскладе выкрутил против щенка Яши Кивелиди, которому давно хочу надрать задницу. Но так уж вышло, что обвинителем был не я, а эта квашня Горчицын, который позволил Яше сделать из своей свидетельницы котлету. Теперь, если Рахиль Левкович изменит показания, это будет говорить не в ее пользу. Но, как я понял, дело мадемуазель Левкович интересует вас не в первую очередь.

— Вы правильно поняли.

— Артемий Павлович…

— Арт. Просто Арт. Мне неловко, когда люди старше меня называют меня с «ичем».

— Если начистоту: снять обвинение — это самое лучшее, что могла сделать Тамара Андреевна.

— Я не понимаю. Он же признал свою вину…

— Нет. Он признал только факт sexual intercource, изнасилованием это он не считает.

— Мразь…

— Я полностью согласен с вами в этической оценке. Но с юридической точки зрения ваша жена также признала этот акт добровольным.

— Нет. Она не могла этого сделать…

— Ну она не декларировала свое горячее желание, объектом которого был майор Колыванов… Защита задавала ей «безобидные» вопросы, она на них честно отвечала. Добровольно ли она пошла с майором в свою комнату? Да. Понимала ли она, что там произойдет? Да. Пыталась ли она сопротивляться и звать на помощь? Нет. Перестаньте гнуть вилку, на вас смотрят.

— А суду не приходило в голову, что сопротивляться и звать на помощь было бесполезно? Что он мог просто отдать ее своим солдатам?

— Во-первых, не суду, а следственной комиссии. Во-вторых, область допущений лежит вне нашей юрисдикции. Допустить можно что угодно. Если бы это действительно произошло — это стало бы предметом разбирательства, а коль скоро это только могло произойти…

— Он ее бил.

— Из ее и его показаний следует, что это была самозащита. Она попыталась завладеть пистолетом, он ударил ее, пытаясь отобрать оружие. Вот на этом их показания расходятся: вижу почерк Яши Кивелиди… Давно пора прочистить ему мозги… Она говорит, что после этого он снова изнасиловал ее, он это отрицает. Опять не было медэкспертизы, опять ее слово против его и свидетелей нет. Опять прокурор позволил защите вить веревки из свидетеля обвинения… Бесспорно доказан только один акт sexual penetration, но квалифицировать его как изнасилование нельзя… Ах, если бы я был там, если бы я вовремя вправил этим девочкам мозги и объяснил, что можно говорить, а что нельзя!..

— Где же вы были?

Пепеляев сжал губы.

— В госпитале, — просто ответил он. — Из меня выковыривали пулю, которую я схлопотал на Турецком валу.

— Простите, — смутился Верещагин.

— Не за что. Я понимаю ваши чувства. Послушайте, мы действительно можем попытаться все переиграть. Выехать на том, что показания были даны в состоянии стресса, под психологическим давлением, при помощи наводящих вопросов… Что отсутствие протеста нельзя трактовать как согласие…

— Дался вам всем этот протест… Я тоже не протестовал… В какой-то степени я их даже провоцировал… Значит ли это, что они невиновны?

— Есть огромная разница.

— Неужели?

— Существуют преступления безусловные. Они являются преступлениями вне зависимости от согласия жертвы. Захват заложников — безусловное преступление, даже если заложники согласны. Врач, который по просьбе больного проведет эвтаназию, будет осужден за убийство первой степени, даже если предъявит письменную просьбу больного. Если бы кому-то нанесли тяжкие телесные повреждения с его согласия… Ну, скажем, во время садомазохистских игрищ… Это не было бы оправданием для того, кто их нанес: он безусловно виновен с точки зрения закона. Сексуальные преступления — совсем другое дело. Само понятие сексуального преступления подразумевает половой акт вопреки воле жертвы — иначе придется посадить все мужское население Крыма. А поскольку телепатии пока нет — во всяком случае, современное право ее не признает, — воля обеих сторон должна быть выражена ясно: да или нет. Иначе нельзя квалифицировать как преступление, к примеру, насилие мужа над женой. Или наоборот: пресловутые американские date rapes, когда наутро после ночи, которая оказалась не такой приятной, как представлялось, девушка вдруг решает, что была изнасилована и борзенько скачет в суд. Она, видите ли, не думала, что, приглашая ее к себе в дом после вечера в ресторане, молодой человек имеет в виду это. Она думала, что он имеет в виду показать ей персидские ковры… Извини, дорогая, говорят ей в суде, ты сказала ему: «Нет, я не хочу»? Если сказала — да, это изнасилование. Если молчала — прости, ты не права.

Он посмотрел в лицо своему собеседнику, протянул руку через стол и пожал Верещагину запястье.

— Послушайте… ради вас. Если вы попросите, я возьмусь за это дело. За оба, если хотите, и добьюсь осуждения подонков. Но прежде спросите себя и ее: хотите ли вы этого? И выдержат ли ваши нервы?

— А что потребуется?

— Первое: изменить показания.

— Вы, юрист, предлагаете лгать под присягой?

— Арт, давайте определимся, чего вы хотите: соблюсти законность или добиться справедливости?

— А это разные вещи?

— Как видите, да. Первое лежит в сфере писаных правил, второе — в сфере этических представлений.

— А зачем писаны правила?

— А затем, что этические представления людей так же разнятся, как и сами люди. Вы же умный человек, Арт, и должны это понимать.

— То есть не все, что законно, — справедливо. И не все, что справедливо, — законно.

— Да. Но поскольку я могу руководствоваться своими представлениями о справедливости только в своей личной жизни, в своей жизни общественной я руководствуюсь понятиями законности.

— И все же хотите, чтоб она солгала.

— Да, поскольку это единственный способ добиться справедливости, действуя в рамках закона. Если же вы хотите выйти за эти рамки, я как человек не буду вас осуждать, но как юрист я вам в этом случае не помощник.

— А что вы посоветовали бы… как человек?

— На выбор: просто, по-мужски набить ему морду. Или, учитывая ваш авторитет в армии, поговорить с начальником того лагеря военнопленных, где он сидит, чтобы ему устроили веселую жизнь.

— Широкий спектр возможностей. Спасибо.

— Да не за что. Ну что, мы попробуем?

— Вы говорите, что если она изменит показания, у вас получится…

— Возможно, Арт. Но… взвесьте все и решайте сами: ей придется снова окунуться во все это дерьмо… Это может стать психической травмой не меньшей, чем само изнасилование. И даже если мы добьемся успеха, в чем я по-прежнему не уверен, и упечем этих сукиных детей в Арабат как военных преступников, сколько они там пробудут? Два месяца? Три? Через три месяца мы или подпишем мир, и тогда пленных будут менять, или нас уничтожат, а их — освободят. Овчинка не стоит выделки, на мой взгляд.