Уходя, закройте двери - Екатерина Соболь

Реально не помню, откуда она у меня… Это ж как меня по голове приложили! Я всю свою одежду наизусть знаю, не так уж ее много. Я сделала слабую попытку стащить толстовку, и Ева мне помогла. Под толстовкой оказалась знакомая футболка с глупой кошкой. Ха, а на толстовке вышита глупая чайка. Какой у меня ужасный вкус.

– Где ж я ее купила…

– Да в секонде ты все покупаешь. Но эта прямо новая! Крутая находка, почему мне не показала? – Ева деловито ощупала толстовку, глянула на ярлычок. – Так, бренд незнакомый. Ну-ка, а состав… – Она нашла на внутреннем боковом шве этикетку с составом и с облегчением вздохнула. – Ой, ну точно из секонда. А то я уж испугалась, что ты все-таки встречаешься со стариком и он тебе шмотки дарит. Но такой дурости даже старики не делают! Во, глянь.

Ева показала мне этикетку. На ней карандашом было разборчиво написано: «От Антона».

– Я вообще не знаю ни одного Антона, – пробормотала я. – Даже в колледже их вроде нет.

– Ну чего ты хочешь от секонд-хенда! Постираешь – отойдет. – Ева встала и по пути подняла книгу, лежавшую на полу. – Я за лапшой и чаем, а ты приложи пока к голове, может, память вернется. Я вернусь, а ты мне такая: «О, я все вспомнила, сейчас перестану тебе врать и все расскажу». Магия, случись!

Тапки Евы прошлепали в сторону кухни, а я без энтузиазма открыла книгу. Даже не учебник! Откуда она тут? Читать – вообще не мое. Еще и стихи?! Нет, мне это точно подбросили. И вроде даже не мамина книга, не помню у нас дома такой, а в библиотеку я готова пойти только под угрозой незачета. Я уныло открыла книгу на первой попавшейся странице, прочла пару строчек.

Голубой саксонский лес.

Снега битого фарфор.

Мир бесцветен, мир белес,

точно извести раствор.

Ты, в коричневом пальто,

я, исчадье распродаж.

Ты – никто, и я – никто.

Вместе мы – почти пейзаж.

Стихи я еще в школе терпеть не могла: бессмысленная, приторная лабуда. Но эти были еще и какие-то тревожные, мне от них стало только хуже. И кто такое по своей воле читает? Я бросила книгу под диван, с глаз долой. Положила голову на подушку – и закрыла глаза.

Эпилог

Никогда нельзя сдаваться. Помните об этом не в хорошие моменты, а в плохие, когда жизнь будет пытаться сломить вас.

Когда добиваешься успеха, приятно позволить себе то, чего не мог раньше. В этом здании прежде был банк, потом место банка занял отель. Когда Гудвин еще не был Гудвином, он работал неподалеку в унылом архитектурном бюро и, пока оно не разорилось, ходил на работу мимо этого роскошного знания с готическими окнами и резными фигурами грифонов. Провести в таком отеле хоть одну ночь было бы немыслимо для полунищего отца двоих детей, но мечты должны сбываться. Особенно в мире, который для этого и предназначен.

В городе, где постоянно открываются призрачные двери, туристов не было – какие туристы там, куда невозможно попасть? – и отель, тоже полностью скопированный из реальности, пустовал. Подкопив денег от продажи артефактов, Гудвин снял в отеле своей мечты номер. Потом второй. Потом купил весь отель, который больше никому был не нужен. На нижних этажах он обустроил собственное хранилище артефактов – бывшее здание банка идеально подходило для защиты ценностей. Верхние этажи обычно пустовали. Жить в роскошном отеле приятно, и все же, как выяснилось, быстро приедается.

Но вчера, когда двери повредили Юсуповский дворец, Гудвин принял решение перебраться сюда. Как это мелко и мстительно со стороны дочери – починив в городе все, оставила разрушенным только дворец своего отца.

Крикливое городское радио все утро вещало про необъяснимое чудо исцеления домов и улиц, которое случилось ночью. Мэрия тут же заявила, что чудо устроила она, позаботившись о любимых горожанах. Гудвин сделал вывод, что на верность мэрии он может больше не рассчитывать.

Разделавшись с новостью номер один, радио перешло к тому, что Стража снова заняла здание бывшего Витебского вокзала. Можно было заплатить кому надо, заставить их молчать, разогнать и Стражу, и единственную городскую радиостанцию, но сейчас это было уже не важно. Не стоило такой суеты.

Гудвин сделал себе чашку кофе и подошел к окну, чтобы посмотреть на город. Вид был дивный. И бедная дурочка Таня еще думала, что он совершил ошибку, покинув их семью ради этого! Дети такие впечатлительные.

Хорошо, что Таня не узнала главного, а то еще сильнее бы нервы ему трепала. Существование этого волшебного мира скоро закончится естественным образом. Чем больше дверей открывается, чем дольше они остаются открытыми, тем тоньше становится граница между реальным миром и прекрасной фантазией, которая уже пятнадцать лет живет своей жизнью. Но Гудвин давно понял: эта жизнь не бесконечна.

Таня, похоже, не заметила, что в этот ее визит двери стали злее, чем в прошлый. Они сильнее ломали место, где находятся, больше разрушали, но был и невидимый ущерб: они истончали саму ткань мира. Признаться, в последние месяцы Гудвин сам приложил к этому руку – слишком боялся возвращения дочери и слишком не уверен был в том, что удастся ее одолеть. Хотел собрать побольше артефактов, поторопился, немного пожадничал, и вот результат: ущерб нанесен. Незаметный на первый взгляд, но… Можно починить в городе каждую плитку, каждый кусок асфальта, и все же где-то глубоко сияющие голубые нити, из которых соткан мир, уже износились, как старая рубашка.

Гудвин понял, что рубашка новой не стала, когда решил вопрос с Таней и вернулся в свой призрачный город. Дверь из реального мира он открыл с помощью артефакта и по старой памяти вышел в защищенный от любой слежки сад Юсуповского дворца, теперь возмутительно разрушенный, подзабыв, что закрывать за собой двери больше не способен. Дверь была весьма шаловливой. Тут же начала раздирать и без того пострадавший газон. Гудвину даже пришло в голову, что без своей создательницы, которая забыла о нем и покинула навсегда, мир начнет рушиться еще быстрее. Пришлось оставить дверь открытой и надеяться, что клоуны из Стражи, которые вернулись к своим обязанностям, ее закроют.

И пока у этого мира еще есть время, надо выжать из него все, что возможно. А потом, в реальности, делать что угодно: покупать отели, острова, а может, и города. Придется потрудиться, но он не