Джон Норман - Бродяга Гора

— Конечно.

— Почему?

— Как это почему? Потому что женщина не мужчина.

— Но ты ведь не мужчина?

— Нет.

— Значит, ты женщина?

— Да.

— Так и оставайся тем, кто ты есть.

— Я не решаюсь.

— Почему?

— Ну… Трудно сказать.

— Может быть, тебе страшно быть женщиной?

— Да! Да! Страшно.

— Но в этом нет ничего страшного. Это естественно, а потому прекрасно.

Джина задрожала.

— Займи место, подобающее тебе от природы, — приказал я.

— Где это место? У ног мужчины?

— Именно там. Это твое настоящее место!

— Я… я начинаю испытывать ощущения, которые меня пугают, — пробормотала она с дрожью в голосе. — Боюсь, они могут захватить меня целиком, подавив мою волю.

— Такие чувства не поддаются контролю, — сказал я, — они подобны буре.

— Именно так.

— Подчинись своей природе, — посоветовал я.

— Нет! — в отчаянии воскликнула Джина. — Не хочу быть женщиной! Не хочу!

— Что случилось с домом Андроникаса?

Я неожиданно сменил тему, и Джина уставилась на меня с удивлением.

— Товары разграбили, рабов, не успевших бежать, захватили. Сам дом разрушен до основания.

— А Андроникас? Что с ним?

— Успел унести ноги.

— Лола?

— Бежала, — ответила Джина. — Но что с ней произошло потом, схватил ее кто-нибудь или нет, мне неизвестно.

— Думаешь, ей удалось спастись?

— Ускользнуть от захватчиков? Это возможно. Но ведь она все равно носит ошейник.

Я понимающе кивнул.

Лола — привлекательная девушка, и сейчас, скорее всего, кто-то уже посадил ее на цепь. Миловидные юные рабыни долго на воле не разгуливают.

— Ты знал, что порой она выкрикивала во сне твое имя? — спросила меня Джина.

— Нет.

— Ты не смог стать ей хорошим господином.

— Верно.

— Правда, это было давно.

— Очень давно.

— Мне кажется, с тех пор ты сильно изменился.

— Кто знает? — отозвался я, пожав плечами.

— Джейсон, — прошептала она.

— Что?

— Ты освободил мне ноги.

— Ага. С моей стороны это было ошибкой.

— Почему?

— Потому что ты не обладаешь чувствами нормальной женщины, и с этим, видимо, ничего не поделаешь.

Я наклонился, чтобы снова надеть цепь на ее лодыжку, но Джина торопливо отдернула ногу.

— Что такое? — спросил я.

— Пожалуйста, не надевай на меня оковы. Повремени.

— С чего бы это?

— Я хочу быть женщиной.

— Правда?

— Да, правда, — ответила она.

— В таком случае, ты должна будешь, ничего не скрывая, уступить своим глубинным, внутренним чувствам.

— Это и значит превратиться в смиренную, покорную, укрощенную рабыню…

Я обнял ее. Джина напряглась.

— Ты дрожишь? — спросил я.

— Конечно. Я ведь всего лишь женщина, причем — пленница.

— Постоянно помни об этом.

— Да уж не забуду.

— С виду ты кажешься большой и сильной, — заметил я.

— Я вовсе не такая уж большая и совсем не сильная.

— А вот тело у тебя нежное и очень приятное на ощупь.

Рывком за руки я заставил ее сесть.

— Ты считаешь, что мужчина может пожелать меня? — спросила Джина.

— Вполне, — ответил я. — Ну-ка, попробуй вырваться!

Джина попыталась высвободиться, но тщетно.

— Ты прекрасно знаешь, что мне не вырваться, — признала она наконец. — Ты сильнее!

Я швырнул ее спиной на соломенную подстилку.

— Джейсон, не будь со мной груб, — взмолилась пленница.

— Я буду обращаться с тобой так, как принято.

— Да, Джейсон.

— А тебе придется привыкать к безоговорочному повиновению.

— Да, Джейсон.

— И прежде всего приготовься отдаться своим глубинным побуждениям.

— Я стараюсь… — начала Джина, но вскрикнула, когда я дернул ее за волосы.

— Нечего стараться! Отдайся им! Понятно?

— Да.

— Что да?

— Да, господин, — сказала женщина.

— Похоже, Джина, ты сумела повиноваться своим чувствам, — заметил я, когда все кончилось.

— Еще недавно я бы не поверила, что такое возможно, — ответила она. — Мне трудно было представить, что подобные чувства вообще существуют.

— Можно подумать, будто ты не видела извивающихся и кричащих от страсти рабынь.

— Видела, конечно видела. Но мне казалось, что такие чувства присущи лишь рабыням. Только сейчас, — Джина улыбнулась, — мне довелось испытать малую толику того, что ощущают они. Не удивительно, что эти чувственные шлюхи так любят свои ошейники.

— Может быть, каждой женщине не мешает почувствовать на своей шее рабский ошейник. Тогда она поймет, что подлинное ее счастье — это радость рабыни.

— Правда, — согласилась Джина, — нет радости выше, чем счастье всецело принадлежать мужчине, любить его, повиноваться и служить ему.

— Возможно, — промолвил я.

Джина поцеловала меня.

— Ты знаешь, как обращаться с женщинами, Джейсон, — сказала она. — Тебе удалось научить меня понимать мое новое положение.

— Любой хозяин научил бы тебя этому ничуть не хуже.

— Наверное, ты прав, — прошептала она, положив голову мне на живот. — Я видела таких, как я, прикованными к колоде. Но мы не приносим высоких доходов.

— Возможно, — не стал возражать я.

— Но куда бы меня ни послали — на кухню, на мельницу или в прачечную, — продолжила Джина, — я все равно находилась бы в полной власти своего хозяина.

— А как же иначе?

— Может быть, мне пришлось бы тащить плуг под плетью крестьянина, штопать сети рыбака, готовить ему еду и согревать циновку в его лачуге, когда он того пожелает.

— Вполне возможно.

— Я угодила тебе?

— Вполне.

— Как думаешь, у меня получится угождать и другим мужчинам?

— Почему бы и нет?

— Потому, что я не столь привлекательна и желанна, как большинство женщин.

— Ты вполне привлекательна и можешь оказаться очень даже желанной.

— Как ты добр к беспомощной пленнице, которая скоро станет рабыней!

— Я говорю правду.

— Ты добр и снисходителен…

Я промолчал.

— Мне придется приложить все усилия, чтобы понравиться своим господам, — сказала она.

— Я бы рекомендовал тебе поступать именно так. Это в твоих интересах.

Джина прижалась ко мне, дрожа всем телом.

— Мужчины Ара лишили меня свободы, взяв в плен, — сказала она, — а ты лишил меня свободы, сделав женщиной.

— Отдаваясь мне и своим чувствам, ты поступала вовсе не как рабыня, которой, кстати, ты до сих пор не являешься, — указал я. — Но видимо, это самая высокая степень самоотдачи, на которую ты пока способна.