Миазмы. Трактат о сопротивлении материалов - Флавиус Арделян

сам Аламбик спал каждую ночь. Он думал о последних отцовских словах. Даже сейчас, спустя столько лет после тех финальных мгновений, он все еще задавался вопросом, как Аламбик-старший умудрился сделать так много за свою недлинную жизнь, невзирая на слабое здоровье и ужасную близорукость, исключительно благодаря пытливому уму и стойкости духа. Часто Аламбик, склонившись над Азотом, как будто заглядывал самому себе через плечо и ощущал неземное спокойствие, но при этом видел не себя, а отца в себе; тот был словно некий благий дух, неведомыми путями проникший в чужое тело, дабы действовать его руками, оценивать увиденное им, испытывать трепет чужого сердца при мыслях о результатах, коих сам Аламбик-старший при жизни так и не добился. И, опять же, в силу привычки он думал о своем тайном наследии, повторяя в уме, что его цель – не Великое Делание[13], а лекарство, что превыше прочих лекарств,[14] эликсир жизни, не знавшей заразы, сок безупречного тела. Ребис[15].

Вспомнив о цели своей жизни, ощутив то и другое как бремя, Аламбик поднялся с кровати, накинул плотную мантию и спустился в потайную комнату, скользя среди черной мебели при путеводном свете тусклой лампы. Жара мастерской, мешанина запахов, приглушенные органические звуки, робкие шумы зарождающейся жизни, начала мира, того, что миру предшествует – все это ласкало ему душу и разглаживало морщины на челе, заставляло улыбаться и унимало тревоги; такая вот алхимия чувств.

Он осторожно открыл горн, поискал в пламени философское яйцо и тяжело вздохнул. Внутри плавал мертвый, так и не родившийся человечек; Аламбик при помощи длинных крючков достал яйцевидный сосуд и начал аккуратно выуживать останки. Они разломились напополам, а потом и ручка, оторвавшись от торса, упала на дно емкости. Аламбик все собрал и погладил с нежностью бесправного отца, прежде чем упаковать кучку плоти в тряпицу и затянуть узлы.

Выйдя из аптеки через заднюю дверь, убедившись, что на платформе наверху нет ни души, Аламбик направился к неуклюжему сооружению из досок – примитивному домику, по сути, иллюзии, возведенной с целью скрыть кое-что постыдное, и это «кое-что», эти свои влажные свертки алхимик бесчисленное множество раз выносил из дома под покровом ночи. Он опустился на колени и поднял доску. Земля была рыхлая, сухая; место захоронения его детей, умерших до срока. Он копал руками, то и дело натыкаясь на другие свертки, как целые, так и изъеденные гниением, пока не получилась могилка, достойная нового младенца. Он положил его в яму и засыпал землей. Вернул доску на прежнее место и вышел, заперев за собой импровизированную выгребную яму.

Алхимик поднял взгляд: на платформе ничто не шевелилось, в непотревоженном небе не было ни звезд, ни облаков; среди густых древесных крон виднелись крыши Альрауны, несколько четко обрисованных во тьме окон, церковный шпиль. Он долго глядел на все это, думая, что оно не на положенных местах, что чья-то незримая рука все перемешала хаотичным образом, как фигуры на доске для игры в города. Долго глядел и ничего не узнавал. А потом вернулся в дом.

* * *

Аптекаря разбудил громкий стук в окно. Он открыл глаза: темнота. Сдернул с глаз ночной колпак, сел в постели, хрустнув суставами. Тук-тук-тук; философ отдернул занавеску и увидел круглощекую физиономию подмастерья булочника. Подмастерье, весь раскрасневшийся и в поту, что-то пробормотал за неровным стеклом.

– Да-да, – крикнул Аламбик, – уже иду!

Сунув ноги в мягкие кожаные тапочки, он поплелся к входной двери и открыл. Толстяк еще не подошел, он лишь высунул голову из-за угла и сказал:

– Ой…

И все. Аламбик огляделся по сторонам: улица пуста, мэтрэгунцы наверняка еще сопят под одеялом, своим или чужим, поди знай, да и не интересно. Аптекарь промолчал.

– Ой…

– Это я уже слышал! – сказал Аламбик, и толстяк перевел дух, прежде чем заговорить снова: заикаясь, промямлил, что фармацевта вызывает его хозяин (разумеется, хозяин подмастерья, ибо Аламбик-алхимик еще со времен Мермера был свободным человеком) в связи с вопросом, о котором сам парнишка ничего не знает, но это срочно, чрезвычайно срочно, и лучше бы господину одеться и проследовать за слугой.

– Сумку брать? – спросил Аламбик.

– Конечно! – тотчас же последовал ответ. – Вам еще и заплатят.

Аламбик стряхнул остатки сна и оделся. Взял сумку (общеизвестную, аптекарскую, а не философскую) и вышел. Попросил Бомбаста[16] быть паинькой и запер аптеку на два оборота ключа. Переулок за переулком решительная поступь Аламбика рождала эхо, чьи отголоски за ним не поспевали и могли лишь дожидаться возвращения. Сквозь широкие окна до чутких ушей аптекаря долетали звуки, свидетельствующие о том, что город просыпался: торговцы открывали лавки, бакалейщики вывешивали объявления, домохозяйки били рыбой о край стола или скручивали шею индейке. Звуки были приятны уху, и он отдался безобидной вакханалии, словно монах, вышедший из тесной кельи прямиком на рынок. В жилище фармацевта лишь огонь шептался, да такса скребла когтями в очередном углу в поисках мышей, которые искали тараканов, которые искали пылевых клещей, которые искали пыль. Он слышал, как сопит позади пухлый подмастерье, и хотел было спросить, много ли достается тому непроданных булочек в конце рабочего дня, но нахмурился и сам себя мысленно отчитал.

– И чего же от меня хочет твой хозяин? – спросил Аламбик, и подмастерье, уверенно высморкавшись на брусчатку двумя пальцами, ответил:

– Не знаю, господин, но в доме какая-то суета. Ни один хлеб и ни один крендель не отправились в печь как положено, все сляпаны кое-как, без души. Ну… это самое… мы все по очереди чуток подслушивали, врать не буду, а толку? Ничего не узнали, вот просто совсем ничегошеньки.

– Ладно, юноша, посмотрим, посмотрим.

Они поворачивали то налево, то направо, спускались по одним ступенькам, поднимались по другим, и внезапно оказались перед пекарней, откуда (увы) не доносились ароматы хрустящей корочки и пушистого мякиша. Аламбик переступил порог и вошел в цех, где всюду была мука; увидел недоделанные калачи, расползающиеся на столе комки забытого теста. Печь остыла. У парнишек в белых фартуках ладони были чистые, мешок с мукой стоял нетронутым. «Туда!» – указали несколько пальцев, и Аламбик узрел, как там превращается в лестницы, лестницы – в коридоры, коридоры – в дверь, а дверь – в комнату. В помещении было свежо: промчавшийся по-над остывшими крышами утренний ветер целеустремленным и мощным потоком вливался в окна, выстуживая все вокруг сверх всякой меры, лаская девицу, что с закрытыми глазами лежала в постели, огибая мужчину и женщину, заплаканных и взъерошенных, игриво пихая фармацевта в челюсть, от чего