Миазмы. Трактат о сопротивлении материалов - Флавиус Арделян

не знала, куда, не знала, сколько их, и впервые за всю ночь Клара подумала, что это, наверное, ей снится. Она почувствовала, как что-то тянет ее за ночную рубашку, приглашая продолжить путь, и, посмотрев вниз, увидела обладателей тоненьких голосов и маленьких ступней, но это были не дети, нет, вовсе не дети, а взрослые размером с ладонь, в остальном с подобающими взрослым пропорциями: две руки, две ноги, ни единого волоска на голове. Клара не понимала, мужчины это или женщины. Она не закричала и во второй раз за ночь подумала, что видит сон; юница вошла в источаемое землей тепло и исчезла во тьме, безошибочно ведя обратный отсчет ступенек, ведущих в город под городом.

Думая, что спит, Клара ничуть не удивилась, когда она сошла с последней ступеньки – и время замерло, да и само пространство перестало существовать. Она словно перешла из одной тьмы в другую в сопровождении мерзких шепотов и извращенных призывов. Она внезапно почувствовала, что висит вниз головой, и вокруг нее тихо позвякивали цепи, ударяясь друг о друга на удушливом сквознячке, и все воняло сыростью и плесенью. Человек с тысячью лиц и одновременно без лица где-то в недрах земных катакомб собирал урожай созревших тел. Клара заплакала, начала биться и кричать, но воздух под землей был таким густым, что она не услышала даже намека на ожидаемое эхо и оцепенела, осознав, в каком огромном помещении находится.

Затем, притихнув телом и разумом, она что-то услышала. Шаркающие шаги сперва доносились из угла комнаты, потом они ее пересекли, будто кто-то обошел вокруг Клары. Кто-то нес факел и зажигал масляные лампы, свисавшие с потолка, и девушка поняла, что помещение все-таки небольшое, и что его стены – полностью покрытые конским волосом, коротким и тонким, коричневого цвета – как будто дышали и поглощали любые звуки. Из гноящихся ран на потолке свисали цепи, приготовленные для других безжизненных тел, привязанных тем же образом, как ее собственное, голое и одинокое. Мужчина – Клара понимала, что это должен быть мужчина, хотя и надеялась, что ошибается – касался факелом каждой лампы, зажигая одну за другой. Клара не видела его лица, но рассмотрела одежду: невысокое, коренастое тело было облачено в грязную робу, а с пояса свисали рабочие инструменты, в основном незнакомого вида. Мужчина закончил зажигать лампы и отправился в противоположный угол комнаты, где воткнул факел в подставку над длинным металлическим столом. Он стоял спиной к Кларе и насвистывал мелодию, а что делали руки этого коротышки, она не могла разглядеть, но слышала грохот тяжелых штуковин о стол; мужчина насвистывал, шмыгал носом и продолжал трудиться – кажется, что-то конструировал. Или, подумала Клара, что-то разбирал на части. Голос к ней вернулся, и она осмелилась крикнуть:

– Ты кто такой? Немедленно освободи меня!

Мужчина, не отвечая, тихо насвистывал.

– Чего тебе от меня надо? Где я?

Ее разум был полон вопросов, фразы скопились вместе с рвотой у горла, желая выбраться наружу, мельтешили в тесном пространстве глотки. Она не могла решить, какой вопрос задать следующим, не знала, сколько времени у нее осталось, и ее пробрал озноб при мысли, что на все вопросы, возможно, времени и не хватит – от таких мыслей она испугалась и пала духом. Начала плакать; хотела что-то еще сказать, но не смогла. Клара истерически рыдала, и слезы текли по ее лбу, капая куда-то вниз. Сквозь них она видела силуэт мужчины, который направился в ее сторону вдоль стены, задерживаясь в полутемных углах, кружа, будто хищник подле добычи. Вот он исчез, а потом она услышала его за спиной и от испуга резко перестала плакать. Клара дергалась в цепях, пытаясь повернуться к нему лицом, увидеть его, бросить ему вызов, посмотреть ему прямо в глаза в тот самый момент, который, как она предполагала, станет для нее последним. Не вышло, и ее отчаянные попытки прервали грубые мужские ладони, стиснувшие холодные бедра. Клара впервые почувствовала его запах: едкий смрад пота, мочи и чего-то такого, что девушка никогда раньше не обоняла, оно напоминало затхлую воду, но не слишком, оно было не просто водой и не просто затхлой. Она почувствовала, что мужчина приближается, и опять заплакала, затряслась. Отошел, напоследок шлепнув ее по заду, как заботливый повар мог бы небрежно шлепнуть свежий окорок, подготовленный к отправке в печь. Продолжая свистеть и щелкать языком, скрылся во тьме позади Клары. Девушка услышала, как открылась и закрылась дверь. Потом наступила тишина. Струйка мочи потекла по ее животу, между грудями и, пощекотав ухо, закапала на пол, смешиваясь со слезами.

Через некоторое время Клара устала плакать и задремала – головой вниз, с грохочущей болью в висках, при свете масляных ламп. Мать обнаружила ее в постели, в поту с головы до пят, крепко спящую, и попыталась разбудить. Через два часа, так и не преуспев, женщина потеряла сознание. Клара на несколько мгновений открыла глаза и сразу же увидела мужчину, который сидел за своим рабочим столом, насвистывал, напевал, щелкал языком. Потом она снова забылась сном.

* * *

Аламбик проснулся в привычный ночной час, его тело приноровилось переживать столкновение с секундами и минутами, которые, как известно, текут иначе, нарастают и убывают в ином ритме, таят в себе иные жизни и насмехаются над дневным бытием. Некоторое время он просто лежал и смотрел в пустоту, в темный потолок, как будто пытаясь увидеть звезды, предположительно сиявшие над крышей аптеки. Верный своим философским обыкновениям, поразмыслил обо всем понемногу и ни одну мысль не довел до конца, подумал о компостных ямах, варящихся эликсирах, твердеющих пилюлях, мази для Лили Бунте и зельях, которые каждый месяц надлежало готовить для Мадамы из Инфими и ее шлюх, озабоченных тем, как бы свести с ума клиентов, внушить, что они сильны и способны на впечатляющие любовные подвиги; еще он подумал обо всех каплях, которые надо продавать из-под прилавка в ответ на мятые записки, влажные от пота мэтрэгунцев, умеющих одну руку тайком протягивать за тем, что им требовалось, а другой – у всех на глазах тыкать обличающим перстом. Он думал обо всем, что делал для них по просьбе и без ведома, а еще – каждую ночь в столь ранний и холодный час, совершенно одинокий и совершенный в своем одиночестве – Аламбик вспоминал о своем отце, и львиная доля размышлений неизменно относилась к последним минутам, которые тот провел, завернутый во влажные, теплые тряпки на смертном одре, на том самом ложе, где