Хроники новуса - Наталья Викторовна Бутырская

Я мельком глянул на «собратьев». Не всем им это зрелище приходилось по вкусу, но некоторые захотели подсобить Фалдосу, подскочили ко мне, я уже приготовился бить так, как учил Ломач.

— Почему до сих пор не в зале? — раздался окрик брата Арноса.

— Да вот, надо поучить одну псину… — вальяжно ответил Фалдос и тут же согнулся от боли.

Брат Арнос едва коснулся его живота, а звук был, словно молотом по бревну ударили. А ведь Арнос едва ли старше Фалдоса и телом хлипок с виду, не чета ражему да могутному благородному.

— Да будет сие вразумлением для всех вас, новусов, ибо отныне вы все равны. Мы, невзирая на звания и достоинства, именуем друг друга братьями, лишь магистра почитаем как владыку. Призываю вас относиться друг к другу с должным уважением!

Фалдос, отхаркавшись и отдышавшись, сдавленно просипел:

— А ведь ты, брат Арнос, из простолюдинов! Потому его и защищаешь.

— Для тебя важнее осознать, что я уже не новус, но адептус. Выше тебя по званию в культе. Извольте следовать за мной!

В комнате с оружием брат Арнос всех разделил на пары и велел по очереди бить друг друга палками. Треск поднялся такой, будто в лесу деревья валят. И сразу стало понятно, кто силен в фехтовании, а кто слаб. Благородные не просто махали палками, а умело рубили, уворачивались да отбивали удары. Особенно выделялся Фалдос, который сразу загнал напарника в угол и принялся избивать.

Со мной, как и прежде, встал в пару брат Арнос.

— Бей изо всех сил! — велел он.

И я ударил что было мочи. Не так уж моя душа и спокойна, как я думал. С каждым замахом, с каждым шагом злость пробуждалась во мне, злость и обида, и вскоре моя палка разлетелась на куски.

— Ты бьешь неразумно, — тихо сказал Арнос. — Силы прикладываешь много, а толку с того мало. Любой благородный повалит тебя в один миг, и не потому что сильнее, а потому что его учили, как бить. Гляди и повторяй за мной.

Он показал, как надо брать палку, там, оказывается, тоже своя наука, как замахиваться, как уже после замаха менять место, куда хочешь ударить, чтоб обмануть врага, и куда направлять взгляд. А потом хорошенько избил меня, достав даже через двуслойный гамбезон.

— Не позволяй им довлеть над тобой, иначе будет хуже, — сказал брат Арнос напоследок.

— Но ведь они благородные…

— А ты новус.

Сказать-то он сказал, но как это сделать? Во время обеда меня попросту не подпустили к столу. Их вон столько, а я всего один!

Правда, и среди благородных единства не было. Фалдос, как самый старший и самый сильный, быстро выделил среди братьев своих ближников, видать, тех, кто пришел с ним в один день. Они занимали лучшие места за столом, первыми выбирали себе лучшие куски и поддакивали каждому слову Фалдоса. Хуже всех, не считая меня, приходилось Ренару и еще нескольким парням, кажется, из-за их родов, которые были не в ладах с родом Фалдоса.

Вроде бы Фалдос должен ненавидеть род и отца, который вышвырнул его из наследников и отдал в культ, откуда выхода почти нет, но почему-то это было не так.

После обеда и короткого отдыха мы снова направились к брату адептусу, чтобы постигать грамоту и истинный язык. Там меня тоже никто не трогал. Брат адептус строго пресекал разговоры, требовал повторять за ним буквы и слова, а под конец вновь взялся учить нас чистописанию без клякс и помарок.

За ужином еще один парень попал в немилость к Фалдосу. Он провинился тем, что хорошо владел пером и быстрее всех запомнил буквы.

— Я больше не буду, — прогнусавил несчастный, утирая кровь из разбитого носа.

— То-то же! Никому не позволено тут быть лучше меня! Если я не стану адептусом, то и никто не станет, — сказал Фалдос, обводя благородных тяжелым взглядом.

Я еле спрятал усмешку, уткнувшись в свою миску с похлебкой.

Глава 29

Я проснулся посреди ночи и не сразу понял, от чего. Кажись, дверь хлопнула. И резко пахнуло нечистотами, теми самыми, коими я еще в Сентиморе нанюхался. Наощупь я отыскал принесенную из города свечу, огниво с трутом, наскоро высек искру, зажег огонь и оцепенел. Вся келья была залита дерьмом, даже на одеяло плеснуло, что уж говорить про новенькую одежку, бережно сложенную в углу, чтоб не помять ненароком. И балахон, и великолепный гамбезон, и одна из двух нижних рубах — всё испачкано. Балахон и рубаху я как-нибудь отстираю, но гамбезон? Он пошит иначе, и его легко попортить.

Уставившись на замаранную келью, я долго просидел на лавке, потом опомнился, встал, кое-как оттряхнул одеяло, отыскал в мешке старые драные штаны, взял свое поганое ведро и начал собирать нечистоты. От дурного запаха и мысли, что это касается моих рук, меня замутило. Коровий навоз убирать было легче, даже куриный вонючий помет казался не столь мерзким, как вот эта жижа. Затем я отправился на поиски уборной, чтобы опорожнить ведро, проблуждал немало, но нашел дыру, куда слуги выливали наши нечистоты. Потом сгреб все испоганенное белье и потащил в мыльню. Вода в ней сейчас была холодной, зато в нескольких мисках осталась подсохшая мыльная смесь. До самого утра я застирывал одежду. На темном балахоне пятен не разглядеть, белая рубаха, конечно, вся осталась в желто-коричневых разводах, про гамбезон и говорить нечего: ткань изломалась, потеряла прежний вид и форму. Я едва не разрыдался, глядя на испорченную вещь.

Неужто это Фалдос так мстит за то, что я не снял гамбезон по первому его повелению? Или ему пришлось не по нраву, что брат Арнос вступился за меня? Или что Арнос занимался лишь со мной?

Выстиранную одежду я принес обратно в келью. К тому времени в коридорах уже замелькали слуги, я поймал одного и попросил дать чистое ведро с тряпкой.

— Для чего такое? — удивленно спросил он.

— Помыть кое-чего надо.

— Скажи, что помыть. Это наша забота!

Я привел его к себе, слуга поморщился от вони, но отказываться от своих слов не стал, позвал еще двоих помощников, и втроем они споро вычистили келью.

— Стирка — тоже наша забота, — сказал слуга, глядя на мокрый ком тряпок.

— Да? — такое мне почему-то