Лето 1977 - Максим Арх

Быстренько ополоснулся и на пробежку. Сегодня День ВДВ. Что десантники любят? Бег! И я тоже люблю бег. Поэтому побежали.

Надо сказать, что парк в Марьиной роще был вовсе не парк, а просто лес. Он очень сильно отличался от тех парков, которые мы видим в будущем.

Обычный лесок, с грунтовыми дорожками, на некоторых березах вблизи дорог, прикреплены деревянные таблички с номерами, написанные красным и синим цветами. Это номера километража для спортсменов: лыжников и бегунов. В общем, устроив небольшой марафон по лесу и совсем не устав, через час я подбегал к дому.

Недалеко от подъезда увидел голубую Волгу 21. Шикарный вид. Что-то в образе этого автомобиля было притягательное. Цвет машины — голубой. На вид как новая. Сразу видно: за автомобилем следят. На капоте установлена хромированная фигурка бегущего оленя, которая блестит на солнце. Этого оленя, при прохождении техосмотра в ГАИ, гаишники заставляли снимать.

По одной из версий, из-за того, что при наезде на пешехода фигурка вызывала серьёзные травмы. Есть и другая версия. Она говорит о том, что во время дождя, потоки воды, ударялись об фигурку и летели прямиком на лобовое стекло, что затрудняло обзор водителю во время движения.

А вообще, такая красивая фигурка привлекала не только внимания сотрудников ГАИ, но и служила магнитом для воров, которые срывали оленя с автомобиля на сувениры. Идиоты мля…

Сделав вид, что не заметил Савелия, я пошёл к своему подъезду. И чего его принесло такую рань?

— Александр! Александр! — слышу орёт вышедший из машины клавишник и машет мне рукой.

«Это он кому там машет? Царю вселенной и её окрестностей? Чёта паства оборзела совсем, „понимаш“. Нездоровый, „понимаш“, демократизм на низах!» — промелькнули в голове мысли, и я засмеялся. Ладно, я не гордый, можно и подойти.

— Привет.

— Здравствуй… — говорит тот, а потом заканчивает, — … те.

— Что не спится? — задаю вопрос, улыбаясь как-бы не заметив окончание фразы. — Только восемь утра.

— Мне надо с вами поговорить.

«Ого… всё же на „вы“ перешёл?» — удивляюсь я. — Ну говори. Что случилось?

Он мнется, но потом всё же решается.

— Я хочу… Я хочу быть в вашем ансамбле. Я готов делать всё, что вы скажете. Если вы скажете, то я готов, — сумбурно говорит соискатель вакансии.

— А ребята?.. — перебиваю его я.

— Я долго думал, долго думал. Я думал… думал и не спал всю ночь. Потому…, что нужно было подумать. Извини…те я просто нервничаю. Так вот, я подумал и понял. Я понял! Я уверен! Я даже не то, чтобы уверен, а точно понял и именно не просто уверен…, но уверен! — проговорил загадочный монолог Сева. Затем, вероятно попытавшись сообразить, смысл им сказанного, окончательно запутался и замолчал. Молчание длилась, наверное, с минуту. Я уже решил «прервать рекламную паузу» когда Сева всё же собрался с мыслями.

— Я с вами хочу быть, с вами до конца.

— С кем с нами то? — пытался вникнуть в неправильно построенное предложение я.

— Ну… — замялся он, — в смысле с тобой.

— Так… Ну а ребята? Ребята-то как?

— Я не знаю… — продолжил он и принялся горячо рассказывать о наболевшем, при этом, иногда жестикулировать и взмахивать руками. — Я им говорил, что прежде, чем начинать играть, нужно хотя бы поучиться этому. А это — самодеятельность. Это даже не примитивно, это просто… это просто дилетантство какое-то. Они думают, взяв инструмент и выучив семь аккордов, можно научиться играть и сочинять хорошую музыку… Они даже нормально чужие песни сыграть не могут, где уж тут что-либо сочинить свое? Они мечтают о славе «Beatles» или «Песняров»! Только проблема… играть они не умеют и учиться не хотят. И даже слушать не хотят об учёбе, считая, что и так сойдёт. Это же просто кошмар какой-то. Понимаешь?! — задал риторический вопрос страдалец.

Он посмотрел на меня и сказал:

— А ты… ты можешь! Ты можешь и ещё как можешь. Это же небо и земля! Сколько я с ними бился, сколько раз я их упрашивал, чтоб они занялись самообразованием. Я уже давно махнул на всё рукой. Это перестала быть чем-то интересным. Репетиции перестали радовать меня. Я стал приезжать в студию, как на каторгу. Те песни, которые ты слышал и которые мы играли на концертах и свадьбах, мы учили почти 4 месяца! Понимаешь? — делился «инсайдом» Савелий. — Одну песню, состоящую из восьми дворовых аккордов, они учат месяц! Да любой школьник, хоть немного владеющей инструментом, выучит её за пол часа. Два раза в неделю репетиции, а иногда и три раза! Песня, которую придумал Иннокентий, которая, по его словам, «является гениальным произведением», на девяносто девять процентов сворована с «ВИА „Лейся песня“» — «Не знаю, что и думать», — продолжал рассказывать клавишник. Если уж он собрался что-то воровать, то хоть немножко изменил бы… Но дело даже не в этом. Уже месяц, он её до конца сделать не может! Просто, не может!.. Но зато какой текст он туда придумал, какие слова в нём есть: БАМ, стройка, партия, красное знамя, прогресс, целина… Поэтому я решил! Я с тобой! А ребята как хотят… Захотят присоединиться … — тут он осёкся, вероятно хотев сказать «к нам». — … Если они захотят присоединиться…, только… давай…те Юлю… тоже к вам… к нам… мы с ней… — начал вновь мямлить Сева.

— Ты спешишь куда-нибудь? — спросил я.

— Э-э… нет. Нет, я сегодня свободен, — потерялся сбитый с толку товарищ.

— Тогда подожди меня 15 минут, я ополоснусь и поедем посидим в каком-нибудь кафе.

— Хорошо, — с готовностью отозвался Сева.

Я зашёл домой, ополоснулся, одел шорты с рубашкой, сандалии, взял рубль, который мне оставила мама, «это на опохмелку что ль она мне оставила?» — пронеслось в голове и вышел.

Мы доехали до кафешки, но она открывалась в десять часов. На часах же сейчас, было лишь девять.

— Ладно, давай тут поговорим, пока не открылась, — сказал я. — Ты английский, кстати, знаешь?

— Ну да. У меня по нему пять.

— А почему вчера не поправил?

— Не хотел мешать, — пожал плечами Сева.