Владимир Коваленко - Крылья империи

А вся картотека все равно была не у него в кабинете. А в просторном зале этажом выше.

В коридор Мировичу выходить не пришлось, только отворить дверцу — и сделать шаг в соседний кабинет. Совершенно такой же. Только бумаги на столе сложены в стопки, а не разметаны, будто опали хлопьями с потолка, и придавлены кирасирской каской. И перья у сидящей за столом Виа белые и алые. Ну и галунов на рукавах поменьше.

— Доброго вам утра, иллюстра.

— И вам, поручик. «Поход»?

— Так, иллюстра.

— Повезло… А я даже не тянула.

— Почему?

— Михаил не позволил. И был совершенно прав. Хотите загадку? Я уже не один человек. И еще не два. А полтора.

Так Мировичу еще никто о беременности не сообщал. Впрочем, у него и не было, не то что жены — настолько постоянной подружки, чтобы такое сообщение стало интересным. Слегка обалдел, как и положено.

— Поздравляю, иллюстра! На крестины пригласите?

Нагло. Но хороший адъютант — не чужой человек. А в свет входят прецедентами. На крестинах же у Тембенчинских могут быть и Миних, и Румянцев, и даже император. Такая вот смесь расчета и искренности. Виа улыбнулась. Мальчик слишком заботится о карьере?

— Это будет года через два! А до тех пор я тебя еще загонять успею, в пехоту переведешься.

Мирович виновато пожал плечами.

— Целых два года… Это ж какой богатырь будет?!

— Такой же, как я и Михаил.

Полупоклон. Шаг назад. И что же увидел Мирович? Опаньки!

Шефа, стоящего навытяжку и чеканящего официальные фразы доклада. А перед ним…

И сам вытянулся в струнку перед государем. Даже глаза от усердия выпучил.

— Расслабьтесь, господа. Михель, есть разговор.

— Вы свободны, поручик.

Мирович исчез — в собственную дверь, на свое место в приемную. Присел на краешек кресла. И стал ждать вызова.

А вот Петру стулья и кресла чем-то не угодили. Поэтому он прислонился к стене.

— Даже не знаю, с чего и начать, — заявил он. — Дело очень запутанное. Настоящий гордиев узел. А я рубить не хочу!

— Начните с конца, — посоветовал Баглир.

— Почему с конца?

— Быстрее получится, государь. Правда, скучнее.

— Черт с ней, со скукой! — Петр, по своему обыкновению, не выдержал и стал бегать по кабинету. И натыкаться на стены. Просто потому, что бегал он быстро, а дополнительно округлившийся во время коронационных пиршеств живот не позволял резко затормозить. — Два императора в одной стране — это как?

— Иоанн Антонович! — догадался Баглир. — Вы вспомнили про нашу Железную Маску, государь.

— Э, ты сам хотел с конца… Так вот: спасибо. Твой топтун с арбалетом меня спас. Чуть-чуть не прирезали…

Сквозь рубленый рассказ Петра Баглир рассмотрел такую картину: император на радостях от одержанной победы решил, что все теперь снова хорошо. Собрался погулять по городу без охраны, в компании одного генерал-адъютанта Гудовича. Вышло — душевно. Люди на улицах кланялись, царь пил пиво в разных заведениях. Наконец в самом радужном настроении, решил все-таки идти домой, в растреллиевский Зимний. По дороге к нему подошел, кланяясь на каждом шаге, какой-то невзрачный человечек в плаще, что совершенно не вязалось с ясной погодой, вынул бумажку с прошением. Гудович хотел было перехватить, но Петр взял бумагу сам — и тут проситель завалился на спину: изо лба у него торчал арбалетный болт. Зато из спрятанной до того под плащом руки убитого выпал кинжал.

— Знаю, — сообщил Баглир. — Мне уже доложили, ваше величество.

— Опять?

— Простите, государь. Я еще не привык.

Петр кивнул. Идея отменить титул величества, заменив его нормальным словом «государь», посетила его уже давно — и была воплощена в одном из недавних указов. А появилась она потому, что императору надоело быть существом среднего рода. «Его Величество ушло, пришло, дошло…» — склонял он так и этак и возмущался:

— Мужчина я или нет? Кто придумал это глупое величество? Если же говорить по-французски, то там «величество» и вовсе женского рода, как у нас «слава» или «честь». Ну французские Карлы и Луи, положим, обабились, но почему МЫ обязаны терпеть эту дурь?

— Суть в том, — сказал Петр, — что я боюсь. Теперь у меня много врагов. И я буду беречься. Потому что хочу жить. Но государство, в котором правитель прячется от своего народа, на мой взгляд, дерьмо.

Баглир почесал крылом в затылке.

— От всего не убережешься, — философски заметил он. — Могут и из арбалета подстрелить, и из нарезной фузеи. Могут бомбу под карету приспособить. Разве только закрыться в крепости и не выходить. И то подкоп могут сделать.

— Именно! — воскликнул Петр. — Поэтому я и хочу тебя спросить: два императора — это вообще возможно? Один плохой. Другой хороший. Один сидит в крепости и бережется. И правит. Другой ходит по городу. Танцует на балах. В соборах молится. Ну и так далее…

— Не пойдет, — сообщил Баглир. — Начнутся заговоры в пользу «хорошего». У вас уже была такая «хорошая» жена. Понравилось? Или не слишком?

— Значит, все это дурь.

Петр пригорюнился, подошел к окну и печально уставился на плавающие по Фонтанке лодки.

— Не совсем дурь. У римлян же было двое консулов, у спартанцев десятеро царей. И жили. Вопрос — как организовать. И главное тут — равенство сил и непересечение интересов. Византийские же цари уживались как-то с патриархами? А почему? Одним — кесарево, другим — богово. Но — вы действительно этого хотите?

— Да, — Петр ухватил Баглира за руки, сжал до боли.

Горячность императора Баглира удивила.

— Но почему?

— Не знаю. Но чувствую, что это будет правильно. Хотя бы потому, что сам едва не разделил его участь. И сделать это надо сейчас же. Пока князь-кесарь или Миних не устроили ему несчастный случай.

— Ну Миних не такой уж жестокий человек, государь. Временами он романтичен и сентиментален в степени, просто невозможной для человека с инженерным образованием. Меня, озверевшего, нагого и босого изгнанника из другого мира, обогрел, пристроил к службе, да и теперь не оставляет добрыми советами…

— Ты был ему интересен, полезен и симпатичен, — заметил Петр, — а Ивана он видел разве младенцем. Зато знает об исходящей от несчастного узника опасности. А вот я видел. В Шлиссельбурге. И, черт побери, этот парень мне нравится. Все слухи о слюнявом идиоте — тетушкина пропаганда. Орел! Главное — гордый. С младенчества в тюрьме — спину не гнет. Меня — узнал. Я думал, будет лобызание башмаков. Нет, вел себя достойно. И силен, силен-то как! Табурет в потолок запустил — так тот не на куски, в щепу разлетелся.

— Трухлявый, наверное.