Владимир Коваленко - Крылья империи

— Судьбу. Кому на войну идти, кому тут оставаться. Приказ самого Михаила Петровича. Извольте, ознакомьтесь.

Ага, при адъютанте Тембенчинский у нас «сам». А за глаза да при своих?

Судьба выпала в виде картонного квадратика с надписью: «Поход». Писарь немедленно занес в журнал: «Подпоручик Мирович убывает в действующую армию». И протянул перышко — руку приложить.

Пока же Мирович водил рукой, ему по-свойски сообщили, что «сам» тоже едет. А «хозяйство» — то есть отдел — оставляет на жену. Тем более что она куда способнее в регулярной работе.

Мирович неопределенно хмыкнул, услышав столь точную цитату из княгини Тембенчинской. На его взгляд, шеф аналитического отдела попросту обладал специфической и типично русской формой лени, когда любое, сколь угодно интересное занятие приедалось на первом же повторе. За этим следовала зевотная скука, рассредоточение внимания — и та самая неспособность. Вот и пришлось ему использовать один из незаполненных, но подписанных офицерских патентов, которыми император Петр снабдил его во время отвоевания столицы у мятежников, произведя собственную невесту в поручики лейб-гвардии. За прошедший месяц она стала из невесты — женой, а из поручика — штаб-ротмистром.

Вообще Михайло Петрович настолько соответствовал лубочному национальному характеру, что его инородная внешность забывалась на втором часу знакомства. И никто не обращал внимания ни на перья, ни на острые, слегка отогнутые назад зубы, ни на гладкие пальцы без ногтей. Зато с когтями внутри розовых мягких подушечек.

Прочее было скрыто под мундиром, шароварами и сапогами.

Поэтому и воспринимали князя довольно легко. Поахав и поизумлявшись, заносили в ту же категорию, куда у белых людей попадали все прочие. «Туземец. Говорят, из Сибири? Ну и ладно. Завел же себе Петр Первый арапа-крестника. А Третий — тунгуса. А что, тунгусы не в перьях? Разве?»

И если потом и выясняются дополнительные уродства и несоответствия стандарту высшей белой расы, их принимают именно как небольшие отклонения.

А вот Василию Мировичу довелось впервые увидеть князя Тембенчинского совсем другим. Плоским, с грудью, словно вдавленной внутрь. И неловко отставившим вбок выпущенное через прорезь в боку мундира крыло. На крыле красовалась окровавленная повязка. Морда в перьях, словно рисунок углем и охрой на белой рисовой бумаге. Зверь. Зверь произносил слова, но они оставались пустыми звуками. Пока Василий не рассмотрел в пронзительных круглых глазах без белков душу и рассудок.

Но шефу все же пришлось кое-что рассказать.

Итак, Василий Мирович хмыкнул, отдал перо внутренне сияющему корнету — пусть радуется, вершитель судеб. Поднялся по лестнице. Рука в замшевой перчатке элегантно скользила по перилам, ощущая тот вид гладкости, который рождается не из липкого лака, а из дружеских поглаживаний десятков рук. Все равно что пожать руку всему отделу.

Смирный паркет не посмел скрипеть под сапожищами. Мягкий поворот бронзовой ручки на дубовой двери. Мягкое кресло, девственно пустой стол. И еще дверь — в кабинет начальника. Не ко времени ты отвык от бивачной жизни, Вася… А вот и шеф. Знакомый стол, убранный зеленым сукном. То ли игорным, то ли тем, под которым долгий ящик, куда кладут неприятные дела. На столе — каска, такая же, как у адъютанта под локтем. Только конский хвост белый.

— Доброго утра, экселенц.

Вот так. Здесь уставное титулование не принято. А уже установилось своеобычное. Фронт фронтом, но мы уже не армейская скотинка.

— Здорово, Василий. Что выпало?

— «Поход».

— Что ж, Виа не повезло. Придется ей без порученца мучиться. Ты ж у нас один на двоих.

Виа Рес Дуэ — это Валентина Ивановна Тембенчинская до крещения и замужества. А шефа, Мирович знал, звали Баглир ап Аменго. Но уверен не был. Так легло на слух. Потому как его прежнее имя в бумагах не встречается. И если князь всегда называл жену Виа, то она его непременно величала Михелем.

— Экселенц, а зачем мы вообще нужны в Голштинии? Без нас кавалерии не соберут? Нет, я не трус, и орденок-другой на груди будет очень комильфо. Просто в смысле понимания маневра.

Баглир тяжело вздохнул. Встал. Выпростал из спины крылья. Слегка размял их и сложил обратно.

Стало быть, решил Мирович, вопрос не глупый.

— Ответов несколько. И все — правда. Тебе который?

— Все.

— Хорошо. Назову два. Третий ты мне сам скажешь. Ответ для себялюбца: на войне тоже нужны умные люди. Ответ для страдальца за дело: гвардейский мятеж был в известной степени организован из-за границы, и именно из Дании. Граф Сен-Жермен, их командующий, был тогда в Петербурге. И именно он сделал мне ту дырку… до сих пор болит. И надо бы сыграть на чужой земле ответную партию. Ну а третий?

— Третий? А чтобы мы не расслаблялись! — весело ляпнул Мирович.

И впервые за долгий месяц знакомства увидел на лице шефа удивление.

— Неужели угадал?

А теперь еще и разочарование.

— Так ты шутил… А я уж испугался: умный малый, подсиживать меня будет. Но — угадал. Именно. Чтобы не превратиться в прежнюю гвардию, надо и грязь помесить копытами, и сухарика черствого в походе погрызть, и кровушку пролить. Я бы всех отправил. Но — мы тут очень нужны. А значит, пойдет половина. С нижними чинами как раз эскадрон.

И какой!

Баглир, от которого несвычные лошади шарахались, как от волка, заразился от знакомцев-конноартиллеристов и стал страстным лошадником. А потому своих подчиненных, набранных с бору по сосенке, заставлял совершенствоваться в верховой езде, фехтовании и прочих кавалерийских навыках. Причем учебой руководил штаб-ротмистр Комарович, как раз из конной артиллерии и переведенный. Ради того, чтобы на практике воплотить теорию о том, что лошадь — друг и боевой товарищ. А потому ее нельзя не только шпорами колоть, но и уздечкой мордовать. А по уму так и без плетки обойтись можно. В пример всегда ставил монголо-татар. Конный лучник ни уздой, ни плетью не сработает — руки заняты. Шпор у них также не видали. Зато русских разгромили как никто ни до, ни после. Так что начал Комарович наново переучивать даже лучших кавалеристов.

И кое-что стало получаться. Во всяком случае, по Невскому Мирович ехал уже без шпор. Уздечка на всякий случай была — но он ею не пользовался. И ничего, добрался до присутствия.

Но — у всех имелись и другие заботы.

Например, передать дела Виа. На словах-то Тембенчинский это уже совершил.

— А теперь, — сказал, — друг мой, берите-ка вот эти папки. Еще и еще. Вот и вот. Этого хватит. Нет, всю картотеку я вас перетаскивать не заставлю, не беспокойтесь…