Светоч Йотунхейма - Елизавета Алексеевна Дворецкая

пришло Затмение Богов? Его он и наблюдает из этой каменистой ямки? Но кто же тогда сидит на спинах петухов, что это за всадники? На кого-то из богов они никак не походили. Чья это синяя кровь ручьями льется на твердую сухую землю?

– Стой, стой! – вдруг проверещал чей-то тонкий голос. – А ну хватит, жабьи дети! Прекратить!

Возле бьющихся птичьих всадников вдруг появилась старушка – невысокая, горбатая.

– Всех птиц мне перепортите! А ну кыш! Прочь, я сказала!

Противники было не обратили внимания, а старушка бесстрашно приблизилась к месту драки и замахала своим передником.

Первый же взмах породил столь мощный порыв ветра, что у Хаки чуть волосы не сорвало с головы. Его толкнуло назад, но, к счастью, сзади был валун. Приложило его весьма чувствительно, но ясно было: если бы не препятствие, его отбросило бы на десять шагов.

Тем же ветром петухов расшвыряло в разные стороны. Всадник рыжего сорвался с птичьей спины и отлетел. Старушка прекратила махать передником и встала, уперев руки в бока и продолжая сыпать бранью.

– Ах вы тухлые выползки, лягушачье дерьмо! Сколько я вам говорила – не портить мне птицу! Да я вам, жабья родня, ноги на затылке узлом завяжу, будете знать!

Едва драка утихла и боевой раж перестал поддерживать бойцов, как оказалось, что все четверо без сил. С громкими стонами петухи замертво повалились наземь, всадник черного кубарем покатился с его спины, распростерся по земле и больше не смог встать.

Видя, что им не до него, Хаки приподнялся и выбрался из ямы. Дрожащими руками отряхнулся. Петухи лежали в лежку, только длинные желтые ноги с жуткими когтями подрагивали.

Старушка обернулась и взглянула на Хаки. Его пробрала дрожь – как-то сразу возникло ощущение, что старушка более опасна, чем оба петуха с обоими всадниками вместе взятые. Что за ней стоит жестокая, холодная, совершенно нечеловеческая сила.

– А это что за двергов хрен? – неприветливо спросила она.

– Вот еще новости! – Рядом с лицом первой старухи вдруг появилось еще одно старушечье лицо и заговорило более низким, но таким же неприветливым голосом. – А этот петушок откуда взялся в моем курятнике?

– Будто нам своих проказников мало!

– Не успеваешь следить, только отвернешься – они всю скотину перепортят!

– Ты зачем сюда явился?

– Портить мне скотину?

– Воровать яйца?

– Ты посмотри на него – он пришел воровать яйца, по лицу видно!

– Или свинью мою выдоить!

– Ах ты ползун чешуйчатый!

– Вот я сейчас тебя проучу!

– Без своих яиц останешься!

– Они хоть и мелки, да цыплят подкормить сгодятся!

Пылая гневом, уперев руки в бока, старуха наступала на Хаки. Он пятился, как в забытьи. У него рябило в глазах: поначалу ему подумалось, что рядом с первой старухой возникла вторая, но, сколько он ни моргал, по-прежнему видел одно тело, одетое в платье из кабаньей шкуры. Однако на него смотрели злобными глазками два лица, в уши ввинчивалась бронь, произносимая двумя разными голосами. Вторая старуха прячется позади первой и выглядывает из-за плеча?

Когда старуха была уже в десятке шагов, Хаки вдруг понял. Старуха одна – но у нее две головы. Общее основание шеи у самых плеч расходилось на два ствола, и на двух шеях сидели, прижавшись одна к другой ушами, две головы с разными лицами. Эти лица даже не были схожи: одно круглее, другое вытянутое, одно с обвислыми щеками, другое с впалыми, одно с утонувшими в морщинах злобными глазками, а другое – с красными выпученными.

Общим у них было только старость и уродливость. Самих же старух – или старуху? – ничуть не смущала эта двуликость.

Сглатывая, ощущая, что еще немного – и он напустит «теплого» в штаны, как малый ребенок, Хаки пятился. Зубы стучали, он не мог вспомнить ни одного слова, чтобы оправдаться – он вовсе не собирался ничего у них воровать!

– А не взять ли его на ужин? – вдруг сказало красноглазое лицо.

В выпученных глазах впервые появилось одобрение, но оно пугало хуже злобы. И дурак бы понял: его собираются «взять на ужин» вовсе не в качестве гостя!

– Больно тощий, – с сомнением сказало морщинистое лицо.

– Ничего, я посажу его в мешок и буду кормить. За недельку этот гусак наберет жирку, а тогда и на вертел.

Жуткая старуха так деловито обсуждала сама с собой, как будет есть Хаки, что он едва не заплакал от страха и растерянности. Она едва достала бы ему до груди, но ощущалась в ней такая мощь, что было ясно: вздумай она от слов перейти к делу, он ровно ничего не сможет противопоставить этой силе.

Спасли его петухи. Пока старуха занималась Хаки, рыжий петух поднялся и на дрожащих ногах поковылял к черному. Черный, видя это, тоже встал и издал хриплый, слабый, однако боевитый крик. Одного глаза у него не было, синяя кровь залила перья на груди, но он был готов продолжать бой.

Всадник черного – тролль с маленькой головой, с кожей цвета бурого камня, не обременявший себя никакой одеждой, – тоже издал воинственный вопль и потянулся к своей дубине. Старуха обернулась обоими лицами…

А Хаки бросился бежать. Позади снова разгорелся шум потасовки и брань, а он мчался и мчался, только и надеясь, что бойцы отвлекут и задержат двухголовую троллиху хоть на какое-то время.

На бегу вспомнил, что убегать нет смысла. Заметил скопление валунов и юркнул в щель. Забился как мог глубже и замер, пытаясь отдышаться. Грудь ходила ходуном, в ней что-то скрипело и свистело.

Но даже сквозь шум собственного дыхания Хаки расслышал тяжелые удары – к нему приближалось что-то очень большое. Разом стемнело – выход из щели заслонило нечто огромное.

В щель глянул круглый, величиной с хорошее блюдо, пронзительно-желтый петушиный глаз. Хаки видел, как дрожит ярко-красная борода под клювом. Желтый глаз впился в него с хищным вниманием: жуткая птица вовсе не видела в Хаки человека, он был для нее лишь червячком, возможно, годным в пищу. И вот это ощущение себя лишь чей-то пищей подарило Хаки самый ужасный миг его жизни. Хаки перестал дышать. От страха сердце билось с перебоями, жилы сковал холод и сделал хрупкими, как промороженные веточки.

Вспомнилось, как маленьким ребенком, лет двух, он боялся пройти по двору хутора из-за злого петуха, который не раз пытался выклевать ему глаз. Того петуха мать в конце концов велела зарезать, пока дети не окривели, и Хаки давно забыл о нем – но вот сейчас вспомнил! Будто провалился на двадцать с лишним лет в прошлое,