Романтика дорог - Елена Владимировна Крыжановская

тело принадлежит не ему, да его попросту нет, пока не шевелишься. Чтобы отвлечься, лучше бы заснуть. А если не получалось, хотя бы разговаривать.

— Мда, — с трудом хрипло выдохнул Волк, — случалось мне разбиться и сильнее, когда скатился в сорокаметровое ущелье. Но это тоже ничего себе…

— Нас приняли за других? — уточнил Дик, хотя не мог сейчас ругаться, даже если бы для Волка расправа оказалась не совсем неожиданной и, в какой-то мере, заслуженной.

— Тебя, безусловно. А я… здесь, вроде, ничего такого не натворил. Но общий счет в селениях ко мне внушительный. Здесь или там… всё равно. Однако они уж постарались на совесть. За все годы. Зубы целы?

Дик проверил языком, не сжимая челюсти.

— Зубы — да, челюсть — вряд ли, череп — может быть, а ребра наверняка в осколках.

— Привычное состояние? — удивился его спокойствию сосед.

— Отчасти. Знаю вкус многих блюд, но сапоги в таком количестве пробовал впервые.

— Понравилось? — болезненно усмехнулся Волк. — Люди всегда придумают, чем новеньким угостить ближнего.

— Слишком жёстко и пересолено, но лучше, чем плетка.

— Смотря сколько, — не согласился Волк.

— Сколько б ни было, сходит дольше и мешает сильнее. Сейчас болит как-то… равномерно. Можно отвлечься.

— Согласен. Ещё повезло, что нас не вытащили на площадь. Своими силами обошлись, без мастеров. Или ты сожалеешь об отсутствии почетного караула и барабанов?

— Кому в этот момент нужны барабаны?

— Есть такие. Им, если без свидетелей дашь по морде, они поднимают крик и подают в суд. Это, видите ли, несправедливо. Зато, когда объявлен приговор, особенно, если несправедливый, они довольны. Чем больше шума и публики, тем более самодовольно шествуют на площадь. Произносят народу речи, мол, смотрите, так поступают с теми, кто ищет правды! Мы страдаем за вас и за истину! Любуйтесь, как мы мужественно держимся и ни в коем случае не собираемся отступать, что бы там ещё мучители ни придумали. Отстаивают свою честь под оркестр! — у него вырвался саркастический смешок, но от смеха в груди болело. Волк зло скрипнул зубами: — Не люблю их!

— А… знаю. Здесь наши чувства совпадают, — сдержанно отозвался Дик. — От шумихи вокруг только тошно. Наверно, потому, что считаю унизительным объяснять людям «за что». Кому надо, сами видят. Или узнают, если захотят.

— Я заметил, — Волк снова усмехнулся и одновременно подавил кашель и стон. — Ты даже не пытался сказать, что ни при чем в этих грабежах.

— Может, и хотел бы, да кто меня слушал? — Дик в свою очередь втянул воздух сквозь зубы, оборвав смех.

— Будет суд, послушают.

— Будет? — усомнился Дик.

— Угу. Зачем они нас держат? Значит, мало, не успокоились. Руками и ногами они высказали, по-моему, всё что могли, вряд ли захотят повторить. Похоже, отправят в город, к властям. Ты в кандалах уже бывал?

— Не раз.

— Имею в виду законную каторгу.

— Не-а.

— Повезло, — тихо выдохнул Волк.

— Ладно, с Юго-Восточным рабством всё-таки не сравнить, — беспечно ответил Дик. — Везде люди живут.

— Откуда знаешь?

— Рассказывали.

Волк прикрыл веки, переваривая ответ. На это тоже требовалось усилие. Потом резко открыл глаза, сообразив, отчего тон такой небрежный.

— Тебя продавали? Надолго?

— Ни разу дольше месяца там не задерживался. Но в сумме… Год, наверно, будет. А ты?

— Пять лет в «синей» каменоломне. Да, это можно сопоставить…

— Сейчас куда хочешь? Туда же или на Юг?

— Издеваешься? — улыбнулся Волк.

— Спрашиваю. Кого страшит неизвестность, кого повторение.

— Тебе тяжелей второй раз? — угадал Волк и подтвердил, что для него так же. — Чего зубы скалишь?

— Подумал, что мы с каждой встречей проводим время всё интереснее, — широко ухмыльнулся Дик, морщась от невидимых обручей, сдавливающих живот и ребра.

— И ещё не конец, да?

— Угу.

После довольно долгого молчания, когда оба собирались с силами, Дик осторожно спросил:

— Ты на каторге был уже… как сейчас?

— Отступником? Да… Мне это не мешало. Не все знали, а кто знал… больше уважали.

— Ты кого-то убил?

— Да, одну тварь.

— Скажи.

Волк перекатил голову туда-сюда по камням:

— Не поймешь.

— Постараюсь.

— Нет. Тебе некуда уйти. И так весело, зачем добавлять?

— Пьешь только до драки или до беспамятства? — иронично спросил Дик, узнав эту трактирную фразу.

— По-всякому.

— Часто? Сейчас бы…

— Да-а… — Волк не мог мечтательно потянуться, но растопырил ладони звездами и сильней запрокинул лицо. В потолке к их удивлению прорезался ломаный луч света. Люк открылся.

— Эй, разбойнички, загораете? Кушать подано! — молодой парень с остервенением бросил в них два камня, очень стараясь не промахнуться. Волк тихо заскулил. Угощение пришлось ему в грудь острой гранью. Это был хлеб, но при ударе разница не ощущалась.

Сверху на веревке спускалось ведро с водой.

— Залейтесь! — пожелал им селянин приятного аппетита.

Дик с трудом приподнялся на локте.

— Как же всё кстати, — выдохнул он, собираясь с силами, чтобы крикнуть: — Приятель, а чего покрепче нельзя? Нам бы дубовый сок или ром!

— Ваши приятели, знаешь, кто? — обиделся парень и с треском захлопнул люк, так что с потолка посыпалась древесная крошка.

— Нельзя же так! — Волк корчился от смеха и не мог считать это милосердным.

— Твой заказ, — мрачно ответил Дик. — Пей первым.

— Как вы жестоки, рыцарь! — жалобно застонал отступник, переворачиваясь и упираясь обеими руками в пол. — Так ведь хорошо было! — он подполз к ведру с водой. Отпил. Дик прекрасно знал, насколько сильна сейчас жажда его соседа, и оценил усилия, которые Волк потратил, чтобы не упасть сразу головой в ведро, помня, что он не один. Трясущиеся от напряжения руки плохо слушались, но Волк выпил воды и насколько мог, не делая лишних движений, смыл кровь. Обратно он вернулся только до места, где подобрал с пола хлеб. Сжав сухарь в кулаке, снова лег на спину и затих.

Дику хотел проверить, сможет ли он встать? Смог. Но до воды всё равно добирался на четвереньках. Он ответил себе сразу на два вопроса: потолок оказался достаточно высоким для него самого, но не для Волка. Дику было труднее пить, воды осталось всего полведра.