Джон Норман - Пираты Гора

Клинтус после нашего возвращения снова куда-то уходил и вернулся с четырьмя музыкантами, долго протиравшими заспанные глаза, однако, увидев пару серебряных монет, они проснулись окончательно и выразили готовность играть, если понадобится, до самого утра. Вскоре они, однако, налакались до такого же состояния, как и мы, и их пришлось долго убеждать прекратить настойчивые потуги снова и снова сыграть что-нибудь связное, но я был благодарен им за искреннее желание разделить с нами нашу затянувшуюся трапезу.

Затем Клинтус принес еще две больших бутыли ка-ла-на, связку вяленых угрей, кусок веррского сыра и целый пакет красных маслин, доставляемых в город из оливковых рощ Тироса.

Мы приветствовали его громкими криками.

Телима вынесла жареного тарска, обильно политого соусом и украшенного перцем.

Она сама прислуживала нам за столом, подавая пагу мужчинам и ка-ла-на женщинам. Она разрезала тарска и сыр, очистила и разложила по тарелкам угрей; она бегала от одного конца стола к другому, обслуживая не только нас, своих хозяев, но и ставших нашими гостями музыкантов. Девушки командовали ею так же, как мужчины. Она была всего лишь кухонной рабыней, посудомойкой, и значит, принадлежала к гораздо более низкой категории рабынь, чем они, К тому же, думаю, Телима с ее красотой, мастерством и высокомерием не пользовалась большой любовью островитянок, и теперь им доставляло удовольствие уязвить ее и унизить.

Я сидел, скрестив ноги, у низкого столика, обняв за плечи стоящую рядом на коленях Мидис и потягивая пагу.

Когда Телима в очередной раз подошла наполнить мне бокал, я поймал ее за руку.

— Как получается, — поинтересовался я, — что какая-то кухонная рабыня носит на руке золотой браслет?

Мидис тут же подняла голову и, поцеловав меня в шею, угодливо заглянула мне в глаза.

— Пусть хозяин отдаст этот браслет Мидис, — заискивающим голосом прошептала она. На глаза Телимы навернулись слезы.

— Может быть, позже, — ответил я. — Если ты сумеешь доставить мне удовольствие.

Она снова коснулась губами моего плеча и бросила презрительный взгляд в сторону Телимы,

— Подай мне вина, рабыня, — потребовала она и принялась демонстративно долго, ласкаясь ко мне всем телом, целовать меня в губы, пока Телима со слезами на глазах наполняла ей кубок.

Я заметил, как по другую сторону стола Ула потянулась робкими губами к Клинтусу, благосклонно принявшему ее поцелуй. Турнок проявил нетерпение и сам сжал Туру в объятиях. Девушка взвизгнула в притворном испуге, но уже через мгновение я со смехом увидел, как ее губы ищут губы Турнока.

— Что скажет хозяин? — заранее уверенная в ответе, поинтересовалась Мидис. Я посмотрел ей в лицо.

— Хозяин хочет напомнить тебе, — сказал я, — как ты издевалась над ним, когда он стоял, привязанный к позорному столбу.

В глазах девушки промелькнул ужас.

— Разве ты уже забыла, как танцевала передо мной?

Она невольно отшатнулась.

— Пожалуйста, хозяин, — пробормотала она, опуская голову.

Я повернулся к музыкантам.

— Знаете ли вы музыку к танцу любви новообращенной рабыни?

— Так, как его исполняют в Порт-Каре? — поинтересовался их руководитель.

— Да, — ответил я.

— Конечно, — кивнул он.

Когда мы были в кузнице, я приобрел еще кое-что и теперь хотел сделать девушкам сюрприз.

— Встать! — прогудел Турнок, и Тура поспешно вскочила на ноги.

По молчаливому приказу Клинтуса поднялась Ула.

Я достал принесенные ножные кандалы и защелкнул их у Мидис на лодыжках. Затем сорвал с нее прикрывавший тело клочок шелковой материи и помог ей подняться на ноги.

— Играйте, — сказал я музыкантам. Танец любви новообращенной рабыни имеет в различных городах Гора много вариаций, но основная его тема — выражение своей любви и покорности рабыней, с нетерпением ожидающей минуты, когда она окажется в объятиях своего нового господина.

Музыканты ударили по струнам и под крики и хлопки Клинтуса и Турнока их девушки медленно закружились перед ними.

— Танцуй, — приказал я Мидис.

Скованная страхом, со слезами на глазах, гибкая темноволосая девушка грациозным движением подняла руки над головой.

Она снова танцевала передо мной, поводя из стороны в сторону плотно сдвинутыми бедрами и воздев над головой соприкасающиеся тыльной частью запястья, ладонями наружу. Однако теперь она не просто мастерски исполняла танец закованной в цепи рабыни; на запястьях у нее действительно были наручники, а на ногах — кандалы. И я не думал, что на этот раз она закончит танец плевком мне в лицо.

Все было совершенно наоборот.

— Пусть хозяин сочтет меня привлекательной, — не удержавшись, взмолилась она дрожащим голосом.

— Не мучь ее так, — обратилась ко мне Телима.

— Убирайся на кухню, посудомойка! — огрызнулся я, и Телима, в заляпанной жиром грубой репсовой тунике, опустив голову, вышла из комнаты.

Музыка становилась все неистовее.

И тут Ула, танцевавшая перед не сводившим с нее взгляда Клинтусом, с какой-то неожиданной дерзостью сорвала с себя прикрывающий ее тело шелк и протянула руки к своему хозяину.

Тот поднялся на ноги и увел тяжело дышащую девушку за собой.

Я рассмеялся.

И тут Тура, эта простая девчонка-ренсоводка, также широким взмахом руки сбросила с себя тонкое шелковое одеяние, открывая свое тело наблюдающему за ней Турноку — какому-то крестьянину, недостойному ее, — и тот, рассмеявшись, подхватил ее на руки и вынес из комнаты.

Я обнажил меч.

— Этим танцем решается моя жизнь? — дрожащим голосом пробормотала Мидис.

— Вот именно, — ответил я.

Танцевала она великолепно. Казалось, каждая клеточка ее тела двигалась так, чтобы доставить мне удовольствие, а глаза неотрывно следили за выражением моего лица, пытаясь прочесть по нему, что ее ожидает. Наконец она без сил опустилась на пол и прижалась лицом к моим сандалиям.

— Пожалуйста, пусть хозяин найдет меня привлекательной, — взмолилась она. — Пусть скажет, что я ему нравлюсь.

Я сознательно томил ее ожиданием, неторопливо вкладывая меч в ножны.

— Зажги светильник, — наконец распорядился я.

Она с благодарностью взглянула на меня, понимая, однако, что проверка еще не окончена, и легкими шажками подбежала к медной чаше, наполненной сухим мхом и мелкими древесными стружками. Затем она умелым движением высекла искру, ударив металлическим бруском по кремню, и когда крохотное пламя побежало по мелким сухим щепочкам, перенесла его в наполненный жиром тарлариона светильник.

Я сам бросил на пол, в угол, рядом со вделанным в стену кольцом для привязывания рабов, шкуры любви.