Джон Норман - Пираты Гора

Я рассмеялся.

Люди из Порт-Кара знают, как обращаться с женщинами, знают, как держать их в узде.

Рабыни они, рабыни!

Ничто! Пустое место!

И я любил двух женщин и потерял обеих.

Больше этого не повторится. Клянусь, больше я не потеряю ни одной!

Я шатаясь поднялся на ноги и отшвырнул от себя стол.

Я плохо помнил, что еще происходило в этот вечер, но некоторые моменты отложились у меня в памяти.

Припоминаю, что я был очень пьян, рассержен и одновременно испытывал жалость к себе.

— Я из Порт-Кара! — кричал я, словно стараясь уверить в этом самого себя.

Затем вытащил из-за пояса серебряную монету, из тех денег, что мы отыскали на галерах, и бросил ее хозяину таверны, получив в обмен большой кувшин паги, такой, в которых разносят вино обслуживающие рабыни. Затем, помню, я брел по узкой пешеходной дорожке вдоль канала, пока не очутился перед помещением, занимаемым нами с Турноком, Клинтусом и рабынями.

Я забарабанил кулаками в дверь.

— Пага! — объявил я во всеуслышание. — Я принес паги!

Загрохотали задвижки, дверь открылась, и на пороге появился Турнок.

— Пага! — с довольным видом подтвердил он, увидев у меня в руках большой кувшин.

Мидис, стоя на коленях в углу, начищавшая медный обод моего щита, встретила меня изумленным взглядом. На шее у нее были завязаны несколько петель веревки, символизировавшие ее рабство. Выдал я ей и обычную шелковую тунику рабыни, значительно более короткую, нежели та, что она носила на ренсовом острове, и в которой она так сладострастно вытанцовывала передо мной, привязанным к позорному столбу.

— Отлично, капитан, — обрадованно приветствовал меня Клинтус, латавший разложенную на полу рыболовную сеть. — Пага — это как раз то, что сейчас нужно, — усмехнулся он при виде кувшина.

Он приобрел сеть этим утром, вместе с трезубцем — традиционным оружием рыбаков дельты и всего западного побережья. Рядом с ним, подавая нитяные волокна для сети, сидела черноволосая Ула, также в короткой шелковой тунике рабыни, со стягивающей горло веревкой, заменяющей ей ошейник.

Тура, сероглазая блондинка, примостилась у горы стружек: Турнок даже в Порт-Каре каким-то чудом ухитрился отыскать довольно толстую ветвь ка-ла-на и теперь пытался смастерить из нее длинный лук. Я знал, что ему удалось достать и два рога боска, и кусок кожи, и несколько прочных шелковых волокон, и даже целый моток пеньки. Неудивительно, если через два-три дня у него тоже будет длинный лук. Из остатков ветви выточил он и бумеранг, пробуя который, Тура подбила этим вечером воскскую чайку.

— Добро пожаловать, капитан моего хозяина, — приветствовала она мое появление, бросая робкий взгляд в сторону Турнока. Тот отвесил ей легкий подзатыльник, оставив на волосах девушки несколько мелких стружек. Тура, смеясь, низко наклонила голову.

Подобная непочтительность вывела меня из себя.

— Где кухонная рабыня? — загрохотал я, стараясь, чтобы мой голос звучал как можно суровее.

— Я здесь, хозяин, — тут же откликнулась Телима, входя в комнату и опускаясь передо мной на колени.

На шее у нее также были завязаны несколько петель заменяющей ошейник веревки.

Она единственная из четверых девушек носила тунику не из шелка, поскольку относилась к самой низкой категории рабынь — рабыням-посудомойкам, — а из грубой репсовой материи, в некоторых местах уже отблескивающей жирными пятнами. Она выглядела уставшей, а лицо и глаза ее покраснели от пламени очага. Мне доставляло огромное удовольствие наблюдать за громыхающей котелками и кастрюлями гордой Телимой, бывшей моей хозяйкой, ставшей теперь обычной кухонной рабыней.

— Чего изволит хозяин? — спросила она.

— Организуй стол, рабыня, — распорядился я.

— Да, хозяин, — послушно ответила она.

— А ты, Турнок, — продолжал я, — свяжи всех рабынь.

— Да, мой капитан, — прогудел здоровяк. Мидис, робко прижимая руки к губам, поднялась на ноги.

— Что хозяин собирается сделать с нами? — дрожащим голосом спросила она.

— Мы пойдем ставить на вас клейма и надевать ошейники! — рявкнул я.

Девушки обменялись испуганными взглядами.

Турнок уже заканчивал связывать им руки, протягивая веревку от одной девушки к другой.

Прежде чем выйти на улицу, мы с Клинтусом и Турноком откупорили кувшин и, наполнив кубки, с заздравными тостами перелили их содержимое в свои желудки. Затем заставили проглотить по кубку паги и наших отплевывающихся, кашляющих и отфыркивающихся рабынь. Мне припоминается застывшее на лице Мидис испуганное выражение, с которым она, захлебываясь, старательно глотала обжигающую жидкость.

— А потом, когда вернемся, закатим пир! — воскликнул я.

Мы с Клинтусом и Турноком опорожнили еще по кубку, и затем я, пошатываясь, вышел на улицу, ведя за собой привязанную первой Мидис, и попытался отыскать ближайшую кузницу.

Дальше у меня в памяти следует провал, зато я отлично помню, как мы с Клинтусом рассматриваем в кузнице гравировку на ошейниках, сделанную специально для наших уже прошедших клеймение рабынь. На ошейнике Улы значилось: «Я являюсь собственностью Клинтуса». Турнок пожелал сделать следующую надпись: «Тура, рабыня Турнока». У меня было два ошейника, для Мидис и для Телимы, оба со словами: «Я принадлежу Боску».

Помню еще Мидис, уже с клеймом на бедре, стоящую спиной ко мне; я надеваю ей ошейник, решительно защелкиваю на нем замок и, потянув девушку к себе, целую ее в затылок.

Она поворачивается ко мне лицом, все еще со слезами на глазах, вцепившись руками в надетый ошейник.

Мне было смешно.

Она хромала; очевидно, нога у нее еще горела после впившегося ей в тело раскаленного металлического клейма. Она узнала: она рабыня, животное, и должна носить на теле соответствующую отметку.

И ошейник — этот символ рабства и принадлежности определенному хозяину.

Слезы катятся у нее по щекам. Она протягивает мне руки, я подхватываю ее и вывожу на улицу. Слышу, как сзади ведет всхлипывающую Туру Турнок, а за ними раздаются шаги Клинтуса.

Мидис сзади то и дело натыкается на меня — или я на нее? — и скоро туника у меня на плечах становится мокрой от ее слез.

— Кажется, Мидис, это я выиграл тебя, — говорю я, — а не ты меня.

— Да, хозяин, — бормочет она. — Это вы меня выиграли. Я — ваша рабыня.

Меня снова разбирает смех.

Ну разве не смешно услышать это от нее, той, которая еще так недавно издевалась надо мной, привязанным к позорному столбу.

Я запрокидываю голову и громко хохочу.

Она заливается слезами.

Этой ночью мы попировали на славу.

Клинтус после нашего возвращения снова куда-то уходил и вернулся с четырьмя музыкантами, долго протиравшими заспанные глаза, однако, увидев пару серебряных монет, они проснулись окончательно и выразили готовность играть, если понадобится, до самого утра. Вскоре они, однако, налакались до такого же состояния, как и мы, и их пришлось долго убеждать прекратить настойчивые потуги снова и снова сыграть что-нибудь связное, но я был благодарен им за искреннее желание разделить с нами нашу затянувшуюся трапезу.