Самайн у ведьмы пограничья - Уоллис Кинни

подоконник с вязаными фигурками – заставлены тыквами-фонарями. Более двух дюжин оранжевых мордочек смотрят на меня: одни весело ухмыляются, другие хмурятся, третьи явно замыслили какую-то шалость. Почти все тыквы, которые мы привезли с фермы Беннетов, превратились в настоящие произведения искусства. А стоящие внутри них свечи отбрасывают тени, которые танцуют по всей комнате.

Я иду на кухню на звук какого-то мягкого царапанья. Мэтью сидит за столом, рядом с ним громоздится пара нетронутых тыкв. Он же с помощью плоского скребка вытаскивает семена и жилистую мякоть из третьей. Мерлин проносится мимо меня и запрыгивает на стол. Мэтью на мгновение оставляет работу, чтобы почесать коту шейку.

– Эй, приятель, – шепчет он, – тебе полагается присматривать за своей хозяйкой.

– И к этому заданию он относится очень серьезно, – тихо говорю я, морщась от боли в горле. Мэтью вскакивает со стула и оказывается передо мной прежде, чем я успеваю закончить предложение.

– Ты проснулась. – В его улыбке сквозит облегчение. – Ты проспала весь день. Как себя чувствуешь?

Он оглядывает меня с головы до ног.

– Сбитой с толку, – хрипло признаюсь я и тут же невольно хватаюсь за саднящее горло.

Мэтью подходит к плите, где стоит чугунный чайник.

– Оно и понятно. – Он зажигает конфорку. – Сядь и отдохни. Я попробую приготовить что-нибудь для твоего горла.

Мэтью возвращается на свое место. На краю потертой деревянной столешницы лежит мой «Травник». Мэтью пролистывает несколько страниц, что-то ища.

Зачем мне садиться? Я точно знаю, что мне нужно. В буфете рядом со шкафчиком для специй лежат мои чаи – обычные, ради удовольствия, и те, что имеют особенные свойства. Я беру свою самую крепкую смесь с корицей и специями и последнюю бутылку шалфейного меда. Заодно делаю мысленную пометку, что мне нужно будет пополнить запасы до того, как выпадет первый снег.

Мэтью оставляет в покое «Травник» и смотрит, как я зачерпываю чай в крошечный изящный пакетик и перевязываю верхушку бечевкой. Чайник издает музыкальный свист, а я беру медную кружку, предназначенную специально для этого отвара, и осторожно наливаю на дно две маленькие ложки шалфейного меда. Пакетик опускается внутрь вместе с кипящей водой, кружится в потоке, и из него начинает сочиться темно-оранжевая заварка. Мед тоже медленно растворяется. Все это время я сосредоточиваюсь на жгучем першении в горле и представляю, какое облегчение принесет мне этот чай. Хорошенько перемешиваю напиток ручкой тонкой деревянной ложки для равномерного распределения ингредиентов.

Я делаю несколько глубоких вдохов, чтобы собраться с духом перед тем, что сейчас должно произойти. Мне трудно пропускать холодный воздух в горло. Я подношу чашку к носу, вдыхая пряный пар. Это тоже раздражает, но, по крайней мере, он теплый. Я отворачиваюсь от Мэтью, чтобы он не увидел моей гримасы.

Беру себя в руки и делаю первый глоток. Боль приходит почти мгновенно. Мое горло горит, а глаза слезятся, я изо всех сил сдерживаю кашель, которого так отчаянно требует мое тело. Жидкость будто затекает в тысячу крошечных порезов в моей глотке, проходит по всей ее длине.

Однако жжение исчезает так же быстро, как появилось. В горле по-прежнему першит, но раздражение уже не такое сильное. Я делаю еще глоток. Огонь разгорается снова, но менее интенсивно и затухает даже быстрее. Еще глоток – на этот раз почти терпимый. Еще один – и я наконец могу насладиться вкусом чая, теплого и пряного. И дышать уже не так больно. Мои мышцы расслабляются, боль в горле утихает. Когда я ставлю пустую чашку, все, что остается от прежних страданий, – это легчайшее першение. Мне намного легче. Если бы у меня была инфекция, чай не дал бы такого эффекта. То есть горло я все-таки просто сильно перенапрягла и сорвала. А вот о руках и ногах такого не скажешь. Теперь, когда с одной проблемой покончено, я ощущаю под бинтами покалывание и отчетливо вспоминаю предыдущую ночь.

– Что вчера произошло? – спрашиваю я, поворачиваясь к Мэтью. Все это время он наблюдал за мной. Теперь его лицо становится встревоженным, неуверенным. Он качает головой и садится за стол. Я подхожу и присоединяюсь к нему. Мой бородавчатый дьявол лежит передо мной нетронутым.

– Это все было по-настоящему? – спрашиваю я, не глядя Мэтью в глаза. И почти боюсь ответа.

– Да, – сухо, почти сердито отвечает Мэтью, чем сбивает меня с толку.

– Очень жаль, – шепчу я. – Я надеялась, что яркие галлюцинации были неприятным побочным эффектом того снадобья, что дала мне Уинифред. А похоже, нет.

– Не стоит снимать с нее всю ответственность. Она тоже частично виновата в том, что произошло. Пытаться заставить ведьму пограничья не видеть снов? Она дура, – настаивает Мэтью.

Я встречаюсь с ним взглядом, вижу гнев, пылающий в его глазах, и быстро отворачиваюсь, краснея от стыда.

– Мне не следовало брать флакон, – признаюсь я тихим голосом. – Я никогда не ходила во сне, но и снотворным тоже ни разу не увлекалась. Мне следовало быть осторожнее.

Мэтью усмехается.

– Откуда ты могла знать, что зелье поймает тебя в ловушку в твоей же голове и поставит в такое уязвимое состояние? Не смей себя винить, ни на секунду. Нет, нет, это я должен был догадаться, – бормочет он.

Теперь я понимаю, что его гнев направлен не на меня.

– Ну ты тоже себя не грызи, – говорю я, чуть обидевшись и, как ни странно, слегка развеселившись. – Все-таки ты же не мой ангел-хранитель.

В его глазах вспыхивает такая неожиданная печаль, что я тут же перестаю смеяться.

– Разве нет? – тихо спрашивает Мэтью скорее себя, чем меня. В этом сбивающем с толку вопросе звучит столько сожаления и тоски, что не получается сосредоточиться на смысле. Хочется просто утешить Мэтью, что я и делаю, беря его за руку.

На мгновение наши пальцы переплетаются. Его ладонь теплая и шершавая. Он смотрит на меня вопрошающим, нерешительным взглядом, но нежнейшая улыбка расцветает у него на губах. Я мягко сжимаю его руку, но Мэтью тут же ее отдергивает, резко втянув воздух.

– Прости, – говорю я, прижимая собственную ладонь к груди.

– Все нормально. Со мной все хорошо, – быстро заверяет он, натягивая манжет рубашки на запястье, но я успеваю заметить красную повязку, которую Мэтью пытается прикрыть.

– Ты ранен! – в ужасе ахаю я.

– Ничего серьезного, – пытается заверить он меня, но я качаю головой.

– Об этом судить мне. Дай-ка я посмотрю.

Мэтью глубоко вздыхает, но больше не спорит, снова закатывает рукав. Его предплечье все обмотано свободной повязкой, и она уходит даже дальше, под ткань.

– Что, черт возьми… – ахаю я, подходя ближе, чтобы рассмотреть, но Мэтью вздрагивает. – Я осторожно, обещаю, – заверяю его.

Он остается напряженным, но на этот раз не отстраняется от меня, когда я мягко, очень мягко приподнимаю одну из повязок. Под ней видны грубые рубцы и длинная изогнутая рана, которая выходит за пределы этой первой повязки и тянется дальше. Это очень, очень плохо.

– Ладно, – говорю я спокойно, пряча тревогу, – мне нужно, чтобы ты снял рубашку, тогда я смогу получше осмотреть всю рану.

Он мгновение колеблется, настороженно глядя на меня. Я твердо встречаю его взгляд, давая понять, что здесь нет места для дискуссий. Мэтью неохотно расстегивает рубашку здоровой рукой. Он легко высвобождает ее, но с поврежденной управляется не так ловко. Я помогаю снять ткань, положив ладонь ему на поясницу. Он слегка вздрагивает от моего прикосновения, но не жалуется. Отблески свечей мерцают на его обнаженной груди. Он напряжен – то ли от холода, то ли от боли, точно не скажешь.

Мне требуется огромное усилие, чтобы сохранить внешнее самообладание, как только становится ясна степень его травмы. Бинты обвивают всю его руку и левое плечо, до самой ключицы. Страшно представить, как же он намучился, управляясь со всем этим в одиночку. И как ему, наверное, было больно ухаживать еще и за мной. А затем потратить бог знает сколько часов, вырезая почти тридцать фонариков. На мгновение я испытываю перед ним чистое благоговение.

Как можно осторожнее снимаю