Уходя, закройте двери - Екатерина Соболь

гораздо круче уходить, не оглядываясь, но я не смогла. Уже почти сделала шаг, но покосилась на скамейку. Антон сидел поставив локти на колени и уткнувшись лицом в руки. Плечи конвульсивно вздрагивали, но он не издавал ни звука. Я замерла на месте. Он что, плачет? Наверное, маму вспомнил. Надо уйти, чтобы его не смущать: Антон из Стражи просто орет на всех, спасает город и никогда, никогда не плачет. Но нет, это выше моих сил. Не могу уйти. Вид у него… Как будто он устал до смерти. В такие моменты хочется, чтобы кто-то утешил. С другой стороны, вряд ли тот, кого ты ненавидишь.

Нет, не могу. Я в несколько шагов дошла до скамейки, брякнулась рядом с Антоном и обеими руками обняла его. Ребра под моими руками ходили ходуном, и я прижалась к ним щекой.

– Ну, эй, – забормотала я. – Тихо, ну чего ты. Мне так жаль твою маму, прости, прости меня. Тихо, Антон. Все будет хорошо.

На этом он почему-то перестал сдерживать рыдания и начал захлебываться ими в голос. Я гладила его сгорбленную спину, постыдно пользуясь шансом сидеть так близко.

– Прости, – тихо сказала я в его футболку. Антон давился слезами и ответить не мог, поэтому я беспомощно прибавила: – Я сейчас уйду, сейчас… Минуту посидим – и можешь дальше меня ненавидеть.

– Да не ненавижу я тебя, ты вообще тупая? – простонал он: я едва разобрала слова.

– Ты сам сказал.

– Да я много чего говорю, и все хрень какая-то! Так тебя ненавижу, что… – Он подавился слезами в буквальном смысле и закашлялся, с трудом отняв руки от лица. Его трясло. – Что продолбал шанс вернуть маму, чтобы тебя спасти!

– Ну, вот настолько ты хороший человек.

– Ой, иди ты в жопу! – заорал он так, что, если бы в этом доме кто-нибудь еще жил, они бы уже высунулись из окна. – Я? Хороший человек? Да пошла ты…

Его как будто подбрасывало на реактивном топливе гнева, и он летел на нем со скоростью света в неизвестном направлении. Он прокричал еще несколько матерных пожеланий, потом исчерпался и без сил повесил голову. Я в лицо ему не смотрела, так и сидела, обнимая изо всех сил. Лучше пусть злится, чем грустит.

– Я не хочу уходить, – жалко, еле слышно сказала я.

Говорить о своих желаниях очень страшно. Пусть сделает вид, что не слышал. Антон приобнял меня своей бесконечной рукой за плечо и встряхнул.

– Что значит «не хочешь»? Какого лешего тебе вообще тут делать?

– Я соврала. Дверь сюда не случайно открылась. Ну, в этот раз. – Я прижалась лицом к его футболке, позволив себе минуту слабости. Никому не выдаю правду о себе, но сейчас мне невыносимо, до дрожи хотелось, чтобы он меня понял. – Я полгода искала способ сюда попасть.

– Зачем?!

– Мне здесь было хорошо. Мне никогда еще не было так хорошо, как здесь.

Антон с трудом оторвал меня от себя, и я с сожалением выпрямилась. Он был весь опухший, лицо мокрое.

– Можно я останусь еще на день? – умоляюще сказала я. – Пожалуйста! Я не буду тебя доставать, я помогу всем, чем смогу, я буду закрывать двери, я все сделаю, просто потерпи меня еще один день. Мне плевать, что это опасно, ты даже не представляешь, насколько тут лучше, чем… Там.

Лицо у него стало беспомощное. Он обеими руками взялся за мою голову, и я дернулась всем телом, думая, что он сейчас стащит меня со скамейки и треснет головой о ближайшую стену, но он просто коснулся лбом моего лба и закрыл глаза.

– Как тупо, – севшим голосом сказал Антон. – Ты всесильная на хрен богиня, очень тебе нужно мое разрешение.

– Ну уж, не преувеличивай, – пробормотала я и тоже закрыла глаза. Сидеть так было волнующе. – Потерпишь меня денек? Клянусь, я буду полезной. А потом уйду.

– Уж как-нибудь потерплю.

Я отстранилась. В голове как будто все отмыли до скрипа, я готова была горы свернуть. За день можно многого добиться. Я подошла к двери, которая по-прежнему даже травинку рядом не колыхнула, и закрыла ее.

– Что вам нужно, чтобы разобраться с Гудвином, так это я. Я еще не знаю, как это сделать, но сейчас подумаю.

Хотелось орать от счастья. Я буду жизнерадостной, полезной и незаменимой, ничем ему не помешаю – лишь бы он не прогонял меня отсюда еще один день. Антон сунул артефакт-зеркальце в карман. Бережно подобрал со скамейки коробку с ключами.

– Спасибо, Ромашка, – пробормотал он, поглаживая коробку. – Это… Нет слов.

– Почему Ромашка?

– Твоя желтая куртка, помнишь?

Конечно, я помнила. Желтая куртка, покрашенные в белый цвет волосы. Мило, что он придумал мне прозвище, но почему такое дурацкое?!

– Почему хотя бы не Лютик? Это тоже желтый цветок.

– Для звания Лютика надо уметь петь.

– Ого, у вас тут компьютерные игры есть?

– Есть книги.

– Может, я акация! Или бегония! Ромашка – это что-то глуповатое! Ужасно.

Антон потер лоб и посмотрел на меня более искренне, чем когда-либо.

– Что нам теперь делать? – спросил он так, будто я должна знать ответ.

– Предлагаю свергнуть Гудвина. Он меня бесит. Хитрый, фальшивый колдунишка. Обычный бандит, а самомнение…

Брови Антона поползли вверх. Похоже, в исполнение моего плана он не очень-то верил, но я продолжала:

– А еще я подумала… Если я много чего могу, вдруг у меня получится помочь тебе, ну… – От неловкости перехватило дыхание. – С мамой. Если она жива, из меня помощник точно лучше, чем из Гудвина. Я тебя не подставлю. Сделаю все, что возможно.

Антон длинно выдохнул. Я уже знала его достаточно, чтобы понять: он все время думает о ней. Даже если сейчас он почему-то так добр, что согласился потерпеть меня, мысли о матери его не оставят. Я обязана помочь ему, вот только…

– Можно неудобный вопрос? С чего ты вообще решил, что она жива? Она ведь упала за дверь, а у вас таких людей считают…

– Погибшими, – договорил Антон за меня, поняв, что у меня язык не поворачивается произнести это слово. – Я тоже так думал. Но Гудвин показал мне вот это.

Он вытащил из кармана помятую фотографию и продемонстрировал мне. Я взяла ее, аккуратно, чтобы не измять еще больше. На фотографии незнакомая женщина в очках сидела в кафе. Короткие русые волосы, худощавое лицо из тех, что стареют медленно и незаметно, так что точный возраст не определить.

– Мама здесь старше, чем я помню, – с ноткой отчаяния, которой я раньше от него не слышала, сказал Антон. – Значит, она жива.

О,