Жрец со щитом – царь на щите - Эра Думер

class="p1">Пленённый ароматом жасмина со свежестью мятных листьев, я позабыл о боли в плече. Авентинская роща волновала мою кровь, взывала к истине, сокрытой в вине. Я связывал пребывание здесь со свободой от оков. Быть может, я и хотел сковать себя обетом Царя священнодействий, но порой втайне от самого себя желал напиться из ручья, впрок натанцеваться и всю ночь ласкать вакханку на цветочном ложе.

Сбежать хоть на ночь от обязательств защитника Рима. Но Ливий не сбегал – он надел маску и отдал тело одному из тех богов, кому возносил молитвы. Я бы не хотел дать слабину и оказаться ущербнее кого-то из Туциев. Ведь он не трусил, так почму я должен?

Мы вышли на опушку. Над травой клубилась росистая дымка. Я замер в пертике[14] от Ливия: он не обернулся на меня. От его головы исходили медные лучи маски, обрамляя её подобно царскому венцу.

Зелёная изгородь огораживала поляну, на которую мы выбрались. Везде мне виделись блестящие глаза. Я забеспокоился, что за нами наблюдают, и приятную щекотку в животе от радости нахождения в родной роще сменило тревожное покалывание.

Ливий обхватил маску ладонями и снял. Я подбежал к нему, решаясь наконец-то заглянуть в лицо, но боясь не увидеть друга. Ан нет: те же древесные очи, напоенные коварством, и игривая родинка на левой скуле. Одно меня обеспокоило:

– У тебя кровь. – Я коснулся своей выемки под носом.

Ливий спохватился и размазал тыльной стороной ладони кровоподтёк. Он посмотрел на испачканную руку несколько отстранённо, и я заметил, как он бледен.

Отодрав лоскут от собственной туники, я подбежал к ручейку и смочил ткань. Вернувшись, отжал хорошенько и, обхватив затылок Ливия, грубо стёр кровь.

– Больше не надевай маску, – тоном, не терпящим возражений, приказал я. – Убьёшься.

– Не за что, Луциан. – Ливий забрал тряпку и заткнул ею ноздри. Он заговорил в нос: – Ты забываешь, что перед тобой Царь священнодействий. Реликвия Вызванного Солнца призывает в тело жреца то божество, которому он поклоняется.

– Ты хочешь сказать, в Атилию вселилась Веста? О боги! Звучит логично, – осенило меня.

– Да. А я, дорогой друг, взываю ко всем богам. И первым делом – к доброму создателю, что очень быстро меняет милость на гнев и склонен топить тех, кто ему не нравится[15], – с хрипотцой проговорил Ливий.

– Так и знал, что это был Янус.

Ливий убрал от лица пропитанный кровью лоскут и опустил на него взор, комкая:

– Я не мог допустить твоей смерти. Ты чересчур полагаешься на силу и неуязвимость вакханта, это беспечно и несерьёзно.

– Но ведь это работает. – Я махнул рукой с ухмылкой. – Я же до сих пор в строю. И ты ещё не помер благодаря моей «беспечности». Брось…

Ливий перебил меня – ткнул в грудь пальцем, пронзительно заглянув в глаза:

– Любой лев, Луциан, без головы – не лев.

Мог бы ответить, но признал, что он грамотно победил меня моим же оружием. Я почесал бровь и вздохнул.

На фоне лесного шума проявился вдруг звонкий смех нескольких юношей и дев одновременно, и мы соприкоснулись с Ливием спинами, чтобы обозреть окружение. Мы крутили головами от шороха к шороху, цепляясь взглядом за шевеления в кустах, откуда разлетались мелкие птицы.

– Смотри, Ливий! – Я указал на кустарники, среди которых показались копытца то ли оленёнка, то ли козлёнка.

– Где?

– Уже ничего. Тут кто-то есть. – Из-под нахмуренных бровей я досматривал лесную чащу, наполненную шепотками и смешками.

– Мальчишки, не напрягайте зрение, я сверху, – донёсся до нас кокетливый голос.

Мы подпрыгнули на месте и устремили взгляды к высокому суку, на котором, свесив одну ногу, а вторую держа рукой, восседал муж лет сорока на вид. Он обладал внешностью колдуна: длинные волосы украшали иноземное лицо с заострённой рыжей бородкой, аккуратно обритой по краям. На узкой переносице рассыпались бледные веснушки, а глаза напоминали мои тем, что под зрачком виднелась полоска белка. Бирюзовые радужки были полуприкрыты веками, отчего широкая улыбка с ямочками отдавала чем-то зловещим.

– Ты кто? – спросил я.

– Ах, значит, из вас двоих лидер – мальчишка в львиной шкуре? – незнакомец смеялся со звоном жемчуга, рассыпанного по мраморному полу.

Одетый в шёлковую чёрную рубаху, расстёгнутую на белой груди, и персидские шальвары кремового цвета, перетянутые широким красным поясом, он выдавал своё варварское происхождение – на свободно болтавшейся ноге повисла шерстяная тапка с причудливым закруглённым носком. На плечах лежал походный плащ из чёрной шерсти, а в медных волосах виднелись рубиновые бусины и перья.

– Ты иллириец? – спросил Ливий, чем перетянул внимание чудака на себя.

Тонкие рыжие брови сошлись домиком, и варвар панибратски показал на Ливия пальцем:

– Вы гляньте! Не отмалчивается, знаниями не обделён. Предо мной братоубийственная история. Плавали – знаем. За статус не грех и отравить друга, норовившего перегрызть тебе горло. Грязненько, – сморщил нос варвар, – но чего не сделаешь ради алчного звона. Или власти? Вот ты, с дурацкой родинкой, – он постучал отросшим ногтем по правой скуле, – склонен к честолюбию.

Я в упор не понимал, о чём толкует сумасброд.

– Ты не ответил, – процедил Ливий.

Я не без удовольствия отметил, как залились охрой щёки Ливия.

«Правда глаза колет?»

– Сейчас же отвечу, а то ты так злишься, и я весь трепещу, – наигранно испугался незнакомец. – Я – немного иллириец, немного мессап, отчасти горец Ретийских Альп, галл, авзон и эллин. – Он приложил руку к груди и прикрыл подведённые веки. – Скромный бродяга, если угодно.

Нас отвлёк стук по дереву. Мы отвернулись, а когда вернули взгляды, сук опустел.

– Попался! – крикнул мне на ухо варвар, и я едва не пришиб его кулаком.

Он извернулся и, как эластичный танцор, прошагал с руками за спиной. После развернулся и взобрался на камень – варвар не вышел ростом. Вообще, тощее тело напоминало розгу, гибкую и хлёсткую, как его длинный язык.

Раздалось хлопанье крыльев – и на плечо чудаку приземлился красно-чёрный дятел с белоснежной грудкой. Он почистил пёрышки под крылом и уставился на нас бусиной глаза. Цвет одежд варвара походил на окрас этой птицы.

– Где же мои манеры, ну верно варвар! Я авантюрист, пират и актёр, – сообщил он. – Плиний Илларион Клавдий. Наслышаны ли обо мне в Риме?

Мы покачали головами, не припоминая никакого Плиния.

– Люблю этрусский театр. Послушаете мою роль? – Плиний почесал грудку дятлу. – Я играю второстепенную роль сильвана, этрусского лесного демона. Он обличает двух братьев, царя и жреца.

– И в чём же обличает? – По тону Ливия и скрещенным на груди рукам я счёл, что он крайне раздражён хамством Плиния.

Тот пригласил нас присесть