Жрец со щитом – царь на щите - Эра Думер

глаза заметил блеск ножа и разбитое рыло дохлого хряка. Моё плечо пронзило насквозь.

Нежить вновь восстала – с факелом Весты в шее, живучая и агрессивная.

Я вцепился зубами в запястье торговца, будто взбесившийся хищник. Болезненный стон заглушила ткань его рукава. Торговец начал побеждать силой, болтая меня, как львёнка, повисшего на предплечье. Пахнуло кровью и гарью. Трещали поленья, обнажая скелет Дома Весталок – а в голове вращались по кругу слова Ливия: «Надо срочно потушить пожар, пока он не перекинулся на все здания по Священной дороге».

Мертвец сбросил меня и схватился за клинок – я пнул его в бок, но безуспешно. Доставать щит было слишком долго. Я прикрылся руками от золотого солнца, оранжевого пожара и кинжала, направленного в мой глаз.

Торговец ощерился, не произнеся ни звука. Видимо, речевой аппарат повредился после второй отлучки из подземного царства. Но эту улыбку смыло. Как и всю фигуру торговца.

– Что за?! – Я отскочил, чтобы не попасть под валовую волну.

Обернувшись в панике, я узрел лик Вызванного Солнца, что надменно сиял в утренних лучах своего небесного светила.

«О нет. Нет, Ливий. Что же ты наделал?»

Придержав маску, Ливий опустил руку, которой без труда осушил фонтан и обрушил воду на мертвеца. Сделав дело, Ливий закрепил святыню на лице и медленной походкой направился к ещё корчившемуся на земле торговцу. Он остановился в нескольких шагах и поднял обе части обезглавленной мною фигурки. Сжав вуду-реликвию в кулаке, без усилий раскрошил в труху.

Торговец прокряхтел, его скрутило, и он упал замертво.

Обвалилась перекладина Дома Весталок, и огонь перекинулся на садовые кустарники.

Я терял сознание от кровопотери. Мне пришлось огреть себя по лицу, чтобы вернуться в себя. Упав под ноги божеству, я растянулся, чтобы не дать ему уйти. Ливий перешагнул через меня, но я схватил его за щиколотку. Он обернулся: меня пробрало до мозга костей, обдало и жаром, и хладом. Я будто умер и возродился – и всё из-за серого дыма, клубившегося в прорезях маски.

– Молю, помоги. Спаси Рим, божество.

Медный лик опустил взор на щиколотку, за которую я держался. Ливий с разворота ударил свободной ногой в лицо. Меня откинуло на лопатки. Кровь залила нос и рот, я отплевался ею, окончательно теряя ориентиры. Безымянный бог возвысился надо мной, затмевая зарево пожара. У меня двоилось в глазах или лик и вправду сделался двойным?

Божество наступило на рану в плече, вырвав у меня крик. Я зажмурился, корчась от боли. Видимо, сунул нос, куда не просили. Но бог, прижимая меня к земле, склонил монолитное лицо к левому плечу и щёлкнул пальцами.

Земля задрожала. Я с трудом открыл глаза: горизонт подчеркнула сияющая линия. Света вдруг не стало – будто его выключили. Но вместе с осознанием, что закрыло собою небосвод, у меня отвалилась челюсть.

На воздушных волнах, неясно как держась, на нас плыл «лоскут», срезанный с поверхности Тибра. Полоса воды задержалась над нами, пока я ясно видел медную маску, смотревшую на меня, а сверху – парящую реку, что проливалась дождём. Капнуло на щеку, в глаз, лоб, уголок рта – я онемел и мог лишь созерцать, трясясь жалким детёнышем под сандалией бога.

Он повторно щёлкнул пальцами: устье наклонилось и обрушилось водопадом на горящий Дом Весталок. Поднялась стена пара. Я закашлялся. Прижатый к земле, не мог пошевелиться, но у меня было обманчивое чувство: анкил, на котором я лежал, и бог, придавивший моё плечо, защищали меня.

Неиспользованная вода вернулась в русло Тибра. Солнце уже поднималось. Пожар бог потушил, но не торопился покидать тело Ливия.

Он удалялся – его священная фигура утекала песком сквозь пальцы. Он растворился в мареве дыма тлеющих брёвен. Я глянул на чёрный каркас, оставшийся от Дома Весталок, и без промедлений бросился за небожителем.

Меня шатало, и я норовил упасть, но божество не думало обо мне. И верно, ведь я жалок и мал, а своевольные боги всегда были чуточку вздорны. Я боялся разгневать его, посему держался на почтительном расстоянии.

Ход замедлялся, ноги заплетались. Я старательно удерживался в сознании, не давая себе даже моргать, чтобы не упасть в обморок. Рана ужасно болела, а левая рука повисла плетью.

Мало-помалу, в непонятном трансе мы вошли под арку Януса. Наши шаги отдавались гулким эхом под сводами. В центре восседал на троне медный двуликий бог: в одной руке держал ключ, во второй – посох. Длинные одежды струились по мощному телу; пожилое лицо глядело на запад, а младое – на восток.

Бог в маске выставил ладонь перед вратами, ведущими наружу: они разверзлись, и я прикрыл глаза. Врата Януса открывались, когда начиналась война, но при Нуме стояли запертыми с самого его вступления на царский престол. Мы оставили двери храма распахнутыми, и это значило, что Рим объявил первую за тридцать один год войну.

Войну кому?

Враг ещё не явил себя, но мне верилось, что поджог Дома Весталок и попытка уничтожить Время – вероломная диверсия.

Облизнув пересохшие губы, я прошёл под аркой.

Мы покинули Бычий форум, обогнули Авентинский холм – я это понял по собственной лачуге, которую мы миновали. После начали пологий подъём. Просёлок, тянувшийся между заброшенных плебейских жилищ, уводил петлями в сторону леса. Местность была мне знакома – в рощах подле Авентина с завидной регулярностью устраивались вакханалии.

Где грунтовая дорога перетекала в пролесок, нас обступили согнутые аркой веточки кустарников – дышалось сыро, сипло, и на раненое плечо опустилась благодатная прохлада. Около белел ципп, межевой камень, обозначавший, что мы пересекаем черту Рима. Я занёс ногу над священной границей города – померием, – чтобы перечеркнуть сакральную грань, но в небе раздался свист, перешедший в скрипучий крик. Я поднял голову и насчитал как минимум дюжину коршунов, которые парили кругами.

Они двигались, а значит, за пределами города время шло как положено.

Я не смыслил в ауспициях, но зато помнил, что ровное число тех же птиц напророчили Ромулу правление Римом.

«Что ж, сделаю как могу, а кто может лучше, пусть попробует после меня».

Я постучал по межевому камню, как по дверному косяку хижины. По старой памяти.

Ступая по мягкому мху, я вдыхал смолистый запах сосен и кипарисов. Они тянулись к лазурному небу остроконечными шпилями – свод из крон укрывал от палящего солнца. Тонкие лучи в редких местах достигали почвы. Шумела листва, журчали своевольные ручейки, берега которых заселяла живность – роща дышала, и в каждом вздохе её таился парад голосов: лес квакал лягушками, жужжал шмелями, шуршал ветерком, запутавшимся в кустарниках.